Blackmail

Тебе лучше начать следить за моим контентом. Как думаешь, для кого, блять, я его делаю? Она смотрит на дверь ванной, где Нобара в данный момент занята нанесением макияжа, и пытается решить, хватит ли у нее времени посмотреть видео, которое Сукуна прислал ей в девятый или десятый раз за неделю. Обычно у Кугисаки уходит примерно семь с половиной минут на то, чтобы полностью накрасить лицо (она просто мастерица), но сегодня с прической сплошные неудачи, так что что времени должно хватить. Девушка улыбается, как идиотка, глядя в потолок, прежде чем просмотреть свои сообщения, где он сохранен в контактах под единственным эмодзи “óни”, и перейти по ссылке, которую он прислал в прошлую субботу. - Доброе утро, - хриплым голосом произносит он. Видео дрожит, когда он прислоняет телефон к чему-то на кровати, а теплое утреннее солнце пробивается сквозь полуоткрытые жалюзи и заливает комнату мягкими золотистыми лучами. Это красиво, то яркое раннее утро, которое можно увидеть только в пять-шесть утра, когда большая часть населения еще спит, укутавшись в одеяла. Он нажимает кнопку на своем экране, и камера переключается на фронтальную, и она видит изображение его груди крупным планом, прежде чем он опускается на колени, чтобы показать всё свое обнаженное тело. Солнечный свет, проникающий сквозь окно, играет на его гладкой, как фарфор, коже, а высокое качество изображения позволяет любоваться каждой мурашкой, пробегающей по коже. Он слегка откидывается назад, чтобы предоставить камере великолепный вид на свой член, наполовину твердый от утренней эрекции, и вздыхает, когда плюет прямо на него и начинает поглаживать. Его ворчание очень грубое, голос всё еще хриплый после сна, а движения медленные и вялые. Его действия ленивы, более нормальны, более человечны. Это заставляет ее грудь сжиматься так же сильно, как и бедра, и хотя она никогда не скажет об этом вслух, по крайней мере, она может мысленно признать, что находит его в этот момент довольно симпатичным. Он отводит руку назад, и ее щеки вспыхивают, когда она понимает, что будет дальше. Раздается шорох, глубокий вдох и прерывистый выдох, прежде чем его рука снова появляется с ее трусиками между пальцев. Трусиками, которые он заставил ее снять с себя в его комнате той ночью. На ее взгляд, это до боли непривычная для нее пара. Шелковые, с едва заметной белой кружевной отделкой. Спереди нет даже маленького бантика, но он, кажется, не возражает, по крайней мере, судя по тому, как он перебирает ткань пальцами и подносит их к лицу, чтобы вдохнуть аромат за кадром. Он использует их ластовицу, чтобы погладить себя, теперь быстрее и сильнее, и от этого действия девушке кажется, что она вот-вот потеряет сознание от того, насколько жарко ей было, когда она увидела это в первый раз. Это так грязно, так непристойно, но всё равно заставляет сердце биться быстрее, гордость переполняет грудь от того, что один-единственный предмет ее одежды может заставить его выглядеть таким отчаявшимся. Он стонет свободно, хрипло и влажно, и явно видно, что его темп отличается от обычного. Сейчас в нем присутствует та сонливость, которая обычно бывает по утрам. Ему приходится откидываться назад и упираться на руки для баланса, что удлиняет его торс и дает довольно восхитительный вид на его рельефный брюшной пресс. Он начинает подрагивать, приближаясь к оргазму, твердые мышцы под его кожей дрожат и сжимаются, и от этого его татуировки выглядят так, будто они движутся, похожие на ленты чернильной реки, которая течет и изгибается в узоре, различимым только ей. Эта мысль заставляет задуматься, что же они означают. Девушка понимает, что никогда не спрашивала. - Давай, - говорит он, заикаясь, тихим шепотом, слишком погруженный в свои фантазии, чтобы обращать внимание на то, что говорит вслух. - Кончи для папочки. Даже после стольких просмотров этого видео она всё еще замирает, бедра напрягаются, а пальцы ног поджимаются. Это заставляет вспомнить все те греховные поступки, которые он совершал с ней в прошлый раз, и предвкушать следующий. Он ускоряет темп, пока не становится невероятно быстрым, а ткань ее трусиков не пропитывается предэякуляцией и слюной. Он кончает с низким влажным стоном, оставляя белые полосы на коже чуть ниже пупка. У него есть склонность кончать на себя, и она задается вопросом, является ли это извращением или это просто потому, что так легко всё убрать. Возможно, и то, и другое. Его грудь, теперь покрытая розовым румянцем, вздымается, когда он переводит дыхание. Он не двигается некоторое время, слегка согнувшись на коленях, пряди персиково-розовых волос выглядывают из-за края кадра, когда он опускает голову и просто дышит. И снова девушка поражается тому, каким человечным он выглядит, каким приземленным он кажется в этот единственный момент. Но это лишь момент, прежде чем он полностью приходит в себя, протягивает руку за телефоном и поворачивает его так, чтобы ей было удобнее наблюдать за ним размазывающим свою сперму по груди, дико ухмыляясь и высовывая язык. На этом видео заканчивается, и экран становится черным. Ей приходится прикусить щеку изнутри, чтобы удержаться от улыбки. Словами не описать, как она благодарна Юджи и Нобаре за то, что они были слишком увлечены игрой в “Smash”, чтобы заметить ее волнение, когда она впервые посмотрела это видео в тот вечер. Ее бы поймали в мгновение ока. Она ничего не может с собой поделать. Ей становится так тепло, и мурашки бегут по коже, а голова странно кружится от мысли, что она единственная, кто знает его таким, видит его таким. Но это и заставляет ее чувствовать себя виноватой, потому что в тот вечер она видела Сукуну не в последний раз, и грядущие последствия той встречи еще предстоит устранить, и это немного пугает. А может быть, и не немного.

***

К удивлению девушки, в тот вечер он вышел из своей комнаты, чтобы проводить ее, и стоял в дверях, пока Юджи возился с blu-ray плеером (в него был брошен игровой контроллер, и теперь он не работал должным образом, и да, это был контроллер Нобары), а Нобара отошла в ванную после того, как выпила три чашки горячего чая подряд. Он замечает отсутствие остальных и неторопливо подходит к ней, загоняя в угол рядом с дверью. - Ты получила мое сообщение? - Спрашивает он, и она кивает, всё еще взволнованная и немного ошеломленная как от сообщения, так и от всего, что он сделал с ней до этого. Он ухмыляется с надменным выражением лица, когда тянет за пояс ее леггинсов и проводит рукой по ее груди, пока не касается промежности. Его губы растягиваются в развратной улыбке, когда он ощущает обильное количество влаги, которое там скопилось. Холод его кожи заставляет девушку вздрогнуть, но, хотя она и держит его за запястье, она не пытается отодвинуть его. - Боже мой... - растягивает он слова. - Я действительно так сильно тебя возбуждаю? - Он притягивает ее ближе за пояс леггинсов, наклоняется так близко, чтобы прошептать прямо в ухо. - Ты маленькая шлюшка... - Сукуна! Далекий зов Юджи рассеивает напряжение и заставляет его снова вернуться в роль старшего брата. Он издает драматический вздох разочарования, закатывая глаза в сторону своего младшего брата, прежде чем снова повернуться к девушке, его взгляд смягчается. - Увидимся, лапочка, - говорит он, заправляя выбившуюся прядь волос ей за ухо, прежде чем развернуться и направиться в направлении бормотания паникующего Юджи. Она облегченно вздыхает, когда он уходит, радуясь, что их не застукали, но тут замечает, что он оставил свой телефон на тумбе рядом, что заставляет снова напрячься. О, боже. Как это вообще туда попало? Она не помнит, чтобы он вообще доставал его, хотя она была немного... отвлечена. Девушка внимательно прислушивается к перепалке братьев в соседней комнате… - Да, я пробовал выключать, а потом снова включать. - Если это повторится еще раз, твоя чертова девушка-психопатка не допускается сюда больше. - В последний раз говорю, она мне не девушка! И он не заработает волшебным образом только потому, что ты продолжаешь стучать по нему, ты, старикашка… эй, ай! … и решает рискнуть. Она проводит пальцем по телефону, чтобы разблокировать его, и, конечно же, он защищен паролем. Пытаться угадать кажется бессмысленным, она не знает его достаточно хорошо, но всё же она пробует. Его имя, имя Урауме, имя Юджи (ха!), его день рождения. Ничего из этого не работает, и, честно говоря, этого стоило ожидать. Она смотрит на его обои (красивую фотографию какого-то древнего святилища в сельской местности), разочарованно нахмурив брови. Остается еще одна попытка, прежде чем телефон заблокируется, и Сукуна обязательно поймет, что она лазила в нем. Так что ей не стоит. Ей действительно, действительно не стоит. Это бесполезно. ...Но! Она делает это. Она набирает свое собственное имя так быстро, как только позволяют дрожащие пальцы, чтобы не было возможности передумать, и… Это... работает? Действительно сработало!? Девушка ошеломлена, в равной степени польщена и напугана, но не позволяет своему неверию помешать и немедленно заходит в его галерею. Как и ожидалось, в основном это видео, на которых он либо дрочит для своего аккаунта, либо демонстрирует различные спортивные таланты. На некоторых Тоджи Фушигуро показывает, как растягивать плечо, чтобы оно лучше заживало. Видео с Юджи тоже есть, и он, несомненно, делает что-то неловкое, например, роняет что-то или спотыкается о собственные ноги. Его фотографии - это в основном скриншоты рецептов, присланных ему Урауме (предположительно, его единственным другом), с указанием макроэлементов и калорийности. Пара мемов, которые она не понимает, потому что они явно предназначены для спортсменов или качков. Остальное, похоже, принадлежит его порно-коллекции: эстетично сделанные снимки красивых женщин, связанных яркими веревочными узлами, выглядывающие соски из-под топов, настолько облегающих, что ткань туго натягивается между ними, блестящие губы, приоткрытые с помощью крючков-захватов, струйки слюны стекают с подбородка на пол. Ну, знаете, всё как обычно. Есть даже один снимок ее самой, о котором она даже не подозревала. Она лежит на полу перед телевизором с пультом в руке, и фото, должно быть, было сделано весной, потому что на ней юбка. Она задрана ровно настолько, что если бы он наклонился, то смог бы разглядеть едва заметную часть ее задницы со своего места на диване - и он, очевидно, решил, что это достаточно заманчиво, чтобы рискнуть и сделать снимок. Это отчасти льстит, но в какой-то жутковатой, вуайеристской манере. Однако это не то, что она ищет, так что пока не обращает на это внимания. Нет, она понимает, что то, что она ищет, спрятано в папке с пометкой “Избранное”, и это единственный файл там. Девушка стискивает зубы, когда открывает и смотрит на него. Она видит это фото в первый раз с тех пор, как оно было сделано много недель назад, и уже чувствует, как бурлящий гнев той ночи возвращается, кипя где-то под поверхностью. Она помнит, как была зла, в каком отчаянии и смущении пребывала. А он рассмеялся ей в лицо и сказал, что это ее вина. Большой палец завис над кнопкой удаления. Она всё еще хочет вернуть себе свободу, свою независимость. Притворяться милой пока получается, даже забавно, но как долго это продлится? Сколько пройдет времени, прежде чем он снова зайдет слишком далеко и оставит ее в таком состоянии, сломленную, прижавшуюся к шкафчику, и у нее не будет ничего, кроме рваной тряпки для мытья посуды, чтобы успокоить тебя, пока она будет плакать и дрожать? “Я удалю это, когда ты мне надоешь, и мы сможем забыть обо всем этом”. Она знает, что ни за что не сможет забыть, не тогда, когда все зашло так далеко. “Ты всё равно ничего не сможешь сделать, чтобы заставить меня удалить это фото”. Она просто хочет снова почувствовать себя самой собой. Вспомнить, что это вообще значит.

***

Пригород, в котором находится дом Итадори, небольшой и плотно заселенный, представляет собой ряд уютных современных домов, спрятанных среди пышных дзелькв, которые, тем не менее, кажутся сонными. Она так хорошо здесь освоилась, приходила сюда столько раз, что, если бы хоть один листок лежал не на своем месте, она бы это заметила. Поэтому, когда они с Нобарой сворачивают за угол и видят громыхающее дымоходом городское такси, стоящее перед домом Юджи, обе тут же застывают в удивлении. - Кто бы это мог быть? - Задается вопросом девушка, проверяя групповой чат, не упоминал ли Юджи что-нибудь о посетителях, но там ничего нет. - Юджи ничего не говорил, они, вероятно, просто заблудились, - заключает она. Уверенная, что наверняка заблудилась бы в первые пару посещений, если бы Нобара не показывала ей дорогу. Девушка делает шаг вперед, но ее останавливают, настойчиво дергая за куртку. Нобара бросает на нее взгляд, который редко бывает по-настоящему серьезным, и отводит в сторону, где их не увидит тот, кто может залезть в такси или выйти из него. - Мне кажется, я знаю, кто это, - шепчет Кугисаки тихо, как будто кто-то может подслушать. - Правда? Она вздыхает, чувствуя тяжесть чужого секрета. - Ты ведь знаешь, что Юджи и Сукуна только сводные братья, верно? - Думаю, да... - отвечает девушка, чувствуя, как тревожные бабочки начинают порхать в животе, стоит разговору принять такой оборот. - Мама Сукуны умерла, когда он был совсем маленьким, и их отец почти сразу женился во второй раз. Очевидно, он ненавидел ее, и они никогда не ладили, так что, поди разберись, да? Даже в детстве он был невыносим... Она фыркает. Сукуну невозможно представить другим. Внезапная серьезность разговора заставляет нервничать. - ...В любом случае, позже родился Юджи, а когда их отец умер, его маму признали непригодной для родительских обязанностей. От горя она немного сошла с ума или что-то в этом роде. Так что дети уехали к дедушке, а Юджи почти совсем не помнит свою маму. - Понятно... Нобара наклоняется ближе и говорит еще тише. - Мама Юджи недавно связывалась с ним, хотела спросить, могут ли они встретиться. - О... - Сукуна был в ярости, всё время просил его заблокировать ее номер и забыть об этом. Вот почему они так сильно ругались, когда мы приходили к ним на днях. - Верно… в этом есть смысл. Нобара делает шаг назад, и обе возвращают свое внимание к ярко-зеленому такси. - Так ты думаешь, что тот, кто приехал... может быть мамой Юджи? - Да. - И Сукуна убьет его за это. Она напрягается. - Да. - Понятно… Спасибо, что рассказала мне. Я обещаю, что не скажу Юджи, что ты проболталась, - говорит девушка, но Кугисаки отмахивается. - Нет, ничего особенного. Я вроде как... вроде как... призналась ему, что ты переживала свою семейную драму, и он просто не хотел усугублять твой стресс. Честно говоря, я думаю, он чувствовал себя виноватым из-за того, что оставил тебя наедине с Сукуной. Думал, что, он возможно, питает к тебе некоторую слабость... Извини, если это звучит жутко. Она чувствует, как щеки розовеют, но это определенно только из-за ветра. - Я не вижу ничего такого... но не думаю, что это жутко. Они с Нобарой наслаждаются затишьем перед пресловутой бурей, когда такси с грохотом отъезжает, давая понять, что тот, кто приехал в гости, теперь остается. Девушка не может избавиться от ощущения, что вторгается не в свое дело. Это заставляет волноваться. - Ему точно конец, - ворчит Нобара, и вдвоем они направляются к входной двери, демонстрируя общую нервозность. Наверное, это всё выглядит как комичная сцена, когда они врываются внутрь - стоп-кадр из какого-нибудь дешевого ситкома. Четыре тела застыли на месте, рты открыты от шока, глаза перебегают с одного лица на другое. Единственное, чего не хватает, - это закадрового смеха. Первое, что бросается в глаза при виде матери Юджи, - это ее красота. Это элегантная женщина с длинными руками и стройной фигурой. На ней темные джинсы и кремовый кардиган - простая одежда, отличающаяся качеством ткани. И их сходство. Округлость ее глаз, юношеский изгиб щек, пухлость губ, из-за которых кажется, что она постоянно надувает губки. Всё это так чертовски похоже на щенячье личико Юджи. Женщина первой оправляется от первоначального шока, и на ее тонких чертах появляется безмятежное выражение, когда она понимает, что впервые встречается с лучшими друзьями своего сына. - Привет, дорогуши! - О, эм, здравствуйте… - Нобара запинается, и девушка радуется, что подруга может ответить за нее, потому что, хотя тон был нежным и теплым, в этой женщине было что-то такое, что просто... выбивало из колеи. Ее черные как смоль волосы подстрижены в боб, резко заканчивающийся у подбородка, одна сторона заправлена за ухо, из-за чего виден слегка неровный горизонтальный шрам на лбу, такой слабый, что его почти не заметно, и - всего этого слишком много, слишком много острых углов. Ее умиротворенное выражение лица кажется жутковатым. Девушка смутно задумывается, не остался ли у нее шрам после автокатастрофы, в которой погиб отец Юджи. Чувствует ли она горе, которое, предположительно, сводит ее с ума, когда смотрит на него. Она пристально смотрит в глаза карамельного цвета, но ничего не находит. - П-привет, ребята! Извините, я, кажется, потерял счет времени, - заикаясь, произносит Юджи, выглядя совершенно шокированным внезапным появлением. - Ты же знаешь, мы не возражаем, - говорит Нобара, прежде чем устремить на него суровый взгляд. - Но твой брат убьет тебя. Юджи внезапно выглядит испуганным, как будто у него даже не было времени притормозить и позволить такой мысли прийти ему в голову. - Я... я не знал, она вроде как неожиданно появилась - и это прекрасно! - но не похоже, что я нарушил его правила, по крайней мере... не нарочно... - выдыхает он, ужас отражается на его лице, когда он понимает, что Сукуну на самом деле всё это не волнует, и он уже мертвец. Его судьба решена. - О, не позволяй ему расстраивать себя, - щебечет его мать, устраиваясь на диване так, словно она всегда здесь жила. Девушка догадывается, что до определенного момента так оно и было. - От этого мальчика всегда были одни неприятности, - женщина по-прежнему улыбается, по-прежнему спокойна и собрана, и это, вероятно, всего лишь невинная попытка утешить ее новообретенного сына, но что-то в этом есть такое, что не дает покоя. Может быть, это из-за того, что она называет его “этот мальчик”, когда у него есть имя. Он был и ее сыном в течение нескольких долгих лет, верно? Может быть, именно это беспокоит в ней, автоматически выводит из себя. Девушка часто задумывалась о том, как два человека, которые так похожи друг на друга, могут быть такими разными; как один брат мог стать таким, как Юджи, а другой - таким, как Сукуна. Юджи воспитывался исключительно Васукэ, но к Сукуне это не относилось. Нобара собирается что-то сказать, вероятно, что-то резкое, чтобы утешить его по-своему, странным образом, но в итоге все застывают на месте и таращатся друг на друга (снова), когда слышится скрежет открывающейся снаружи гаражной двери. Все, кроме женщины, конечно, которая хихикает и говорит: - О! Легок на помине! - Ребята, - выдыхает Юджи дрожащим голосом, переводя взгляд с девушки на Нобару с выражением, которое можно описать только как неподдельный ужас. - Он убьет меня. Она не уверена, что тому виной - надлом в его голосе или мольба в его взгляде (будь прокляты эти идеально круглые, щенячьи глазки!), но этого достаточно, чтобы заставить ее двигаться, встретиться с демоном, которого она так боится, и принести себя в жертву первой. - Подожди! - Она слышит, как Нобара кричит позади, - Он точно собирается... Кугисаки прерывается из-за того, что за ней закрывается дверь, но нетрудно догадаться о продолжении. Убить ее, разделать на куски, замариновать внутренности и съесть. Это, конечно, возможно. Сукуна, естественно, мгновенно становится самодовольным, когда видит, что девушка подбегает к нему еще до того, как он отстегнет ремень безопасности. Он приветствует ее, как перевозбужденного питомца, которому просто не терпится поприветствовать своего хозяина. - Что, так сильно по мне скучала, что пришлось выбежать и сказать “привет”, да? - Растягивает он слова, протягивая руки в приглашении обнять, по-настоящему обнять, и ей становится немного стыдно за то, что отказывается. - Нет, эм… ну, эм... - на этот раз он терпелив, его явно забавляет ее нервное заикание. - Она здесь. - Хм? Говори громче. - Она здесь. - Кто? - Э-э... - она замирает. Имя ей неизвестно, она никогда не спрашивала об этом и не была должным образом представлена, и сейчас ведет себя как очень неудачная жертва. - Ну, ты знаешь, она... мама Юджи. Он оценивающе смотрит на нее, помолчав, прежде чем рассмеяться прямо в лицо. - Это жестокая шутка, лапочка! Знаешь, ты могла бы по-настоящему задеть мои чувства, - его тон говорит о том, что это в шутку, но она уже достаточно хорошо его знает, чтобы читать между строк; Юджи бы так не поступил. Он бы меня не предал. То, что принадлежит мне, никогда бы не ослушалось. Ты бы никогда не ослушалась. Но она бы сделала это, уже сделала, и Юджи не исключение. - Я не шучу. У нее шрам и всё такое. Можешь сам убедиться, но тебе следует знать, что это не его вина, она появилась сама. Тогда он замолкает и смотрит на нее невидяще, шестеренки в его голове крутятся и тикают, прежде чем встать на место, и он бросает на нее такой холодный взгляд, что она едва не падает на колени. - Отойди, - командует он, легко отталкивая ее с дороги, и направляется к двери, ведущей из гаража в гостиную. Он распахивает ее, чуть не срывая с петель от силы, и женщина мгновенно встречается с ним взглядом, всё еще на том же месте, на диване. - Сукуна! - Юджи смотрит на него с неподдельным ужасом, но Сукуна не понимает, не хочет этого слышать. Он с той же силой, с какой открывал, захлопывает ее обратно. Он делает один глубокий вдох, глубоко вдавливает пальцы в глазницы и сгибается пополам. Девушка не знает, что делать. Первая мысль - утешить его, как-то поднять ему настроение, но она не знает как. Она никогда не видела его таким. - Он не знал, - говорит она, держась на удобном расстоянии и давая ему выговориться, но, похоже, он не собирается слушать. Он извивается, как змея, выпрямляясь во весь свой огромный рост, и выходит на улицу через всё еще открытую дверь гаража, как будто зимний холод может помочь немного унять кипящий гнев, который течет в его крови подобно лаве, - а она следует за ним, перевозбужденный питомец, которым является. Он трясется от ярости, бормоча себе под нос ругательства, совершенно глухой к ее отчаянным попыткам оправдать его младшего брата. - Приглашать эту ебанутую женщину в мой дом, эту маленькую гребаную проныру... - Сукуна. Она замедляет шаг, когда догоняет его. Он останавливается посреди улицы, глядя в небо, как будто там можно найти ответы. В ответ начинает падать снег, первый в этом году, небольшие снежинки, которые кружатся и танцуют на пронизывающем ветру, как будто вся Земля вращается вокруг эмоций этого одинокого человека. Когда девушка приближается, он тяжело дышит, и от холода на ветру поднимаются маленькие белые облачка, которые тут же испаряются. Он кажется диким, неуправляемым, и это пугает, потому что Сукуна всегда держит себя под контролем. Она двигается осторожно, слегка дергает его за рукав куртки, чтобы, наконец, привлечь его внимание. Он медленно, очень медленно поворачивается к ней и бросает на нее взгляд, который, кажется, она никогда раньше не видела, и который пока не знает, как трактовать. - Ты ведь хорошая, не так ли? - Говорит он, скорее как утверждение, чем как вопрос, а затем внезапно обхватывает ее сзади за шею и притягивает к себе для обжигающего поцелуя, их первого, в окружении гробовой тишины яростной зимы. Поначалу неуклюже, неожиданно, и она была более чем немного не в себе, но это... приятно, и она быстро растворяется в нем, двигаясь и сливаясь с его губами робкими движениями. К тому же он нежный, или, по крайней мере, настолько нежный, на сколько способен, неуловимая мягкость, от которой в животе возникает уютное тепло, напоминающее о том времени, когда он наблюдал за ней, пока она доедала за ним. А еще поцелуй кажется грязным. В прошлом они пересекали многие границы, ее заставляли делать вещи в тысячу раз более непристойные, чем этот простой, невинный поцелуй, и всё же это кажется самым неприличным из всех. Может быть, это потому, что просто, невинно. В поцелуе нет смысла, если это не выражение привязанности - мысли уносятся куда-то в опасное русло, и что-то внутри меняется, что-то определенное и постоянное… Он медленно отрывается от нее, глаза горят, как будто на него снизошло внезапное озарение. - Да, ты хорошая. Она всё еще не уверена, что он имеет в виду, но он не дает возможности обдумать это, хватает ее за запястье и быстрым шагом тянет обратно к своей машине. - Садись. - Ты собираешься меня убить?.. - Я собираюсь заесть стресс. - О.

***

Ресторан, в который он привозит ее, небольшой, но уютный, на первый взгляд ничем не примечательная забегаловка, спрятанная в закоулках района Рёгуко. Заведение с небольшим количеством посетителей, несмотря на то, что это вечер пятницы, что наводит на мысль, что оно, вероятно, работает благодаря сарафанному радио и заниженным ценам. Дым поднимается и клубится вокруг без разбора, и кажется, что можно задохнуться от огромного количества перформативной мужественности и тестостерона в тесном пространстве. Сукуна, которого официанты, похоже, знают по имени, всё еще будто не здесь, уходит в себя на несколько минут. Жутковато, что он такой тихий. Девушке становится не по себе, и она занимает себя тем, что неуклюже ведет бессмысленную светскую беседу. - Итак... как ты нашел это место? - Она теребит обертку от своей соломинки и смотрит на царапины на столе, ожидая его ответа. - Я часто приходил сюда за их чанконабэ, когда набирал вес. Он не смотрит на нее, когда говорит, предпочитая вместо этого пристально смотреть на старика, который сидит в кабинке позади и попыхивает сигаретой. Возможно, Сукуна возненавидел бы курение не потому, что он думает, что это может ему как-то навредить, а потому, что кто-то другой имел наглость выдыхать дым без его прямого разрешения. - Понятно… Могу я тебя кое о чем спросить? - Наверное. - Мне было интересно, что означают твои татуировки? Тут он, наконец, смотрит на нее, и девушка мысленно хлопает себя по плечу за то, что наконец сказала что-то, что, по его мнению, заслуживает обсуждения. - Они религиозные. - Правда? - Нет. Это именно то, что я говорю людям, чтобы они оставили меня в покое и перестали задавать ненужные вопросы. Она забирает свои похвалы обратно и откидывается на спинку стула, когда Сукуна снова переводит взгляд на мужчину позади. Она не совсем уверена, зачем он потрудился притащить ее сюда, если не хотел ни о чем говорить, даже смотреть в глаза. Может быть, он просто хотел понаблюдать, как она задыхается от сигаретного дыма других мужчин, - небольшая доза садизма, чтобы взбодриться после стресса, вызванного сегодняшними событиями. Может быть, поцелуй тоже был частью этого, он вселял в нее надежду раньше времени, чтобы в итоге снова загнать ее обратно в землю. На столе звонит ее телефон, скорее всего, это приходит сообщение от Нобары, и она молча благодарит ее. ты еще жива???

Каким-то образом… как Юджи?

где ты??? тебя что, похитили??? с Юджи всё в порядке. я думаю. его мама осталась ночевать, не знаю почему, но ей нужна помощь деньгами или чем-то еще. я тоже остаюсь, но вылезу через окно, если сукуна решит вернуться и всех поубивать

Звучит неплохо. Он привез меня в ресторан. Заедает стресс. Выглядит не так уж плохо, но трудно сказать наверняка. Я буду держать вас в курсе

неудивительно. молодец, кстати, что еще жива. удачи со свиданием

Это не свидание. Но спасибо

- Кому, черт возьми, ты пишешь? - Сукуна огрызается, видимо, считая, что теперь девушка решила его игнорировать. Мужчина позади, должно быть, заметил его пристальный взгляд, потому что дым, который сжимал легкие, исчез. - Это всего лишь Нобара, - ворчит она. - О. - А ты думал, кому я писала... - Что она сказала? Она вздыхает, прекрасно понимая, что передача такой информации только усилит его нынешнее настроение. - Проблемы с деньгами, - выплевывает он, когда она пересказывает слова Нобары, и теперь его до краев переполняет раздражение. Гипотеза подтвердилась. - Как типично. Конечно, она появляется, чтобы воссоединиться со своим давно потерянным сыном, только когда ей нужна финансовая поддержка. Но я уверен, что для Юджи это волшебное время, судьба свела их вместе благодаря божественному вмешательству или еще какой-нибудь херне. Девушка начинает думать, что ей больше нравилось, когда он ее игнорировал. - Я уже говорила тебе, что она появилась неожиданно. Юджи не знал. Он хмурит брови и, прищурившись, смотрит на нее таким невыносимым взглядом, словно никак не может понять, почему она всё еще пытается защитить одного из своих самых близких друзей. - Да, но он впустил ее, не так ли? Готов поспорить, он предложил ей остаться и на ночь, - и в таком духе он продолжает свою тираду. Разглагольствует о том, что именно он платит по ипотеке, что он пытался предостеречь Юджи по доброте душевной (при этих словах пришлось подавить смех), что он усвоит этот урок на горьком опыте и пожалеет об этом. Она снова читает между строк и отправляет Нобаре еще одно текстовое сообщение;

Он говорит, что у нее всего одна ночь, а потом ее выгонят навсегда

мудак К счастью, он прекращает свой драматический бред, когда приносят дымящиеся тарелки с эдамаме и якитори в дополнение к пиву. Официант принимает их заказ: “как обычно” для Сукуны и блюдо с удоном из морепродуктов для девушки, которое Сукуна заказывает вместо нее, когда решает, что она слишком долго выбирает. Она закатывает глаза, когда официант поворачивается, чтобы уйти, но раздражение быстро улетучивается, когда он игнорирует ее недовольный взгляд и подталкивает тарелку с якитори в ее сторону, безмолвно приказывая есть. У него есть такая привычка, ясно. Оба снова замолкают, когда принимаются за свои закуски, его раздражение на мгновение стихает, когда он может запихнуть в рот свежую стряпню, хотя, кажется, он всё еще далек от расслабления. Его плечи всё еще сгорблены от пережитого напряжения, а взгляд прикован к маленькой соляной башне, возвышающейся над его эдамаме, неподвижный, но невидящий. Возможно, это просто из-за дыма в ресторане, но девушке нравится думать, что она довольно неплохо разбирается в выражении его лица, и прямо сейчас кажется, что он выглядит немного опечаленным, мрачным из-за неожиданного предательства своего младшего брата. (Она лениво задается вопросом, когда это она так хорошо научилась его понимать, а потом спрашивает себя, действительно ли это так, или просто разум создает его версию, которая заставляет ее меньше его ненавидеть.) - Если бы я была в подобном положении, я бы тоже не захотела оставаться, - успокаивает она, слизывая соус с уголка губ и стараясь не покраснеть, когда замечает, что он следит за этим движением. - Ты был очень точен насчет проблем с отцом. Это вызывает у него насмешку. - Да, ни хрена себе. Это довольно очевидно. Она фыркает и пытается возразить, но он продолжает. - Твой отец - политик, верно? - Тот факт, что он знает об этом, заставляет затаить дыхание. - Неудивительно, что ты смогла поступить в этот колледж. Она думает, это почти впечатляет, как быстро он способен избавить ее от любой симпатии, которую она к нему испытывает, всего двумя простыми предложениями. - Мой отец ни хрена не стоит. Если бы это зависело от него, я бы провела последние несколько лет дома, печатая рекламные листовки для его кампании, - шипит она, и костяшки пальцев почти белеют от того, как сильно они сжимают палочки для еды, когда он смотрит на нее с невозмутимым выражением лица, словно говоря: “Это не значит, что я ошибаюсь”. - Я получаю стипендию. - Хм. Его вялый ответ, конечно, не оправдывает этого, но девушка чувствует себя обязанной уточнить. Начав, она не может заставить себя остановиться. Должно быть, это из-за алкоголя, из-за всех трех глотков, которые она уже выпила. - Мои братья такие же. Они оба хотят быть похожими на него. Они так соперничают, как будто на самом деле ненавидят друг друга, и за что? Это не делает его более любящим. В половине случаев он даже не замечает их присутствия. Они соревнуются из-за пустяков. И моя мама ничего не делает, чтобы это остановить, просто притворяется, что не замечает или что всё в порядке, как будто для семей нормально уничтожать друг друга из-за фаворитизма. На самом деле она такая же. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, вероятно, чтобы попросить ее заткнуться, потому что это его вечеринка жалости, и она ведет себя эгоистично, разрушая ее, но девушка продолжает. - День, когда мои родители нашли по почте мое письмо о приеме в колледж, был самым радостным днем во всей моей жалкой жизни. Он смеется над этим, искренне и громко. Это, возможно, первая капля легкомыслия, которую он проявил с тех пор.… ну, кажется, с поцелуя. Она не уверена, старается не думать об этом. - Ты еще более злющая, чем я думал, лапочка, - растягивает он слова, и в его тоне слышится такая нежность, что вся злость, которую она испытывала по отношению к нему и своей семье, растворяется в уютном тепле. Неприятно это признавать, но очень здорово наконец-то немного выплеснуть всё. - Прости. Я правда не знаю, почему почувствовала необходимость разглашать всё это. Он пожимает плечами. - Они всё еще беспокоят тебя, не так ли? Она снова чувствует, как горят щеки, когда смотрит на свой телефон, и удивляется, откуда, черт возьми, он это знает. Можно только догадываться, что это как-то связано с дуэтом Нобара-Юджи. - Иногда. - Тебе следует просто заблокировать их и покончить с этим, - говорит он бесстрастно, как будто это вопрос логики, а не сердца. Наверное, для такого человека, как Сукуна, особой разницы не будет. - Возможно. Их окутывает приятная тишина, когда он опять уходит в себя после ее вспышки гнева. Возможно, услышав о драме в ее жизни, он почувствует себя лучше в своей собственной. Или, может быть, страдание просто любит компанию. Вскоре официант возвращается с заказом, и девушка остается в восторге от изобилия блюд. Неоново-красные креветки чили подаются в большом глиняном горшочке, сашими на блюде, достаточно большом для небольшой семьи, овощная якисоба с кимчи и рисом, приготовленным на пару. Роскошное блюдо, аккуратно разложенное перед императором. Тарелка с удоном из морепродуктов среднего размера стоит перед ней как скромное подношение, но этого более чем достаточно для удовлетворения ее скудного аппетита. - Вкусно? - Спрашивает он в перерывах между различными блюдами, и она выразительно кивает в ответ. - Идеально. Свежая еда в сочетании с пивом, кажется, помогает ему расслабиться, и теперь он перемежает свои жалобы негодованием по поводу количества съедаемой девушкой пищи, как стервозная, придирчивая бабушка. - Она чертовски искусна в манипулировании, - начинает он снова, и она замечает, что он отказывается даже произносить ее имя. - Он идиот, если не понимает этого. Вот, хочешь? Нет? Не лги мне, конечно, хочешь. Он накладывает несколько кусочков сашими из тунца на маленькую тарелку и пододвигает ее к ней, не подозревая, что она уже наелась удоном, хотя съедена едва ли половина блюда. - Ты видела этот ее шрам, верно? Она нарочно показывает его, всегда нарочно. Любая нормальная женщина скрыла бы это макияжем или просто сделала бы челку, верно? Но нет, только не она. Никогда. Она озадаченно морщит лоб, обмакивая один из кусочков сашими в соевый соус и стряхивая излишки. - Что ты имеешь в виду? Думаю, это замечательно, когда люди не стыдятся своих шрамов. Она отправляет мясо в рот и многозначительно смотрит на маленький шрам, который огибает его указательный палец, в данный момент занятый отправкой огромного количества лапши соба в его ожидающий рот. Одна из немногих отметин, которая осмеливается портить совершенное тело. - Что, это? - Говорит он, проглотив, и смотрит на шрам с чем-то похожим на презрение в глазах. - О, я расскажу, как получил его, а тебе лучше доесть, я заплатил немало деньжат за это. Он использует свои палочки, чтобы агрессивно указать ей на удон, а она свои - на тарелку с сашими, которую он продолжает пополнять. В знак милосердия он кладет в рот сразу два кусочка и с легкостью проглатывает, прежде чем продолжить свой рассказ. - Она получила этот шрам в аварии, в которой погиб наш отец. Ей не нравится, когда я напоминаю ей, но я тоже был там. Девушка замолкает, услышав такую ценную информацию, драгоценную предысторию, которой Сукуна так редко делится. - Это был какой-то пьянчуга на пикапе, у нас не было ни единого шанса. Я как будто моргнул, а потом машина внезапно перевернулась, стекла разбились. Осколок попал мне в палец, начисто оторвав его, но я был достаточно мал, чтобы пролезть в появившееся отверстие. Она наклоняется к нему, пока он рассказывает, и изо всех сил пытается представить себе маленького, миниатюрного Сукуну. Уязвимого. Она представляет его похожим на тигренка, свирепого и решительного, вынужденного быть таким. - Мой отец без сознания, Юджи орет, как банши, и я думаю, что теперь мой долг - выбраться и найти помощь, верно? - Она горячо кивает, когда он наклоняется к ней, и голос его звучит приглушенно, как будто он рассказывает страшную историю у костра, а не одно из самых травмирующих воспоминаний в своей жизни. - Я засовываю палец в карман - что, кстати, чертовски странное ощущение - и расстегиваю ремень безопасности, а потом ползу по потолку, чтобы пролезть в окно... Теперь он жестикулирует руками, демонстрируя, как ползают по-пластунски в армии. - Я вылез примерно наполовину и, наконец, начал что-то видеть сквозь дым. Раздаются полицейские сирены, разговоры и крики людей. Я уже собирался сбежать, как вдруг - БАЦ! Он хлопает в ладоши перед ее лицом, заставляя девушку чуть ли не выпрыгнуть из собственной кожи с резким вздохом. Некоторые посетители бросают взгляды в их сторону, но быстро возвращаются к своим блюдам, когда им удается разглядеть татуировки на лице, обрамляющие чеширскую ухмылку Сукуны. Он сжимает кулак перед ее изумленным выражением лица и отводит его назад. - Эта старая пизда вцепилась мертвой хваткой в мою лодыжку и начинает тянуть меня обратно. - Что?! Но… Почему? Он пожимает плечами. - Это выше моего понимания. Честно говоря, наверное, просто разозлилась, что я выбрался оттуда живым, - его ответ немного потрясает. Она знала, что между ними была какая-то вражда, но никогда не думала, что это может быть настолько ужасно. Даже если она просто действовала в панике, с точки зрения Сукуны всё кажется более отвратительным. - В любом случае, на чем я остановился... Ах, я начал отпинывать ее руку. Не смог нанести ни одного удара, но, кажется, задел Юджи или что-то в этом роде, потому что внезапно она отпустила меня, и я просто бросился бежать. Я подхожу к одному из парамедиков и сую ему в лицо свой отрубленный палец, как будто это гребаный приз или что-то в этом роде, а он просто смотрит на меня, как на сумасшедшего, прежде чем затащить меня в машину скорой помощи. Сказал, что если бы я опоздал хоть на минуту, мне пришлось бы обходиться без него. Помню, я так гордился этим, рассказывал об этом всем своим тупым друзьям в школе... - он замолкает, уставившись в потолок, и погружается в воспоминания. - Вот так я его и получил. Надеюсь, ты довольна. - А остальные?.. - Хм? - Что случилось с остальными членами твоей семьи? С Юджи? - О. С ними, конечно, всё было в порядке. Ну, кроме папы. Он позже умер в больнице. Дедушка всё время говорил, что это потому, что он хотел быть с моей мамой, и клялся, что они оба умерли в одной больничной палате. Не имело значения, сколько раз я говорил ему, что мама была в двести шестой, а папа - в двести девятой. Старый дурак никогда не слушал. Однако моя дорогая мачеха была в бешенстве, так что в конце концов я перестал его поправлять. Девушка подавляет вздох, когда он заканчивает свой рассказ, и в животе становится тяжело как от еды, так и от его воспоминаний. Наверное, нельзя винить его за то, как он отреагировал сегодня, если он представлял себе мать Юджи такой женщиной, которая одной рукой затащила бы своего пасынка обратно в пылающие обломки перевернутой машины, а другой держала бы своего визжащего новорожденного. Она смотрит на него через стол и замечает, что он всё еще отправляет в рот кусочки кимчи и лосося, как будто только что не пережил заново что-то ужасно. Возможно, он смог это сделать, потому что для него это не было ужасным. Или, может быть, для него это не ужасно, потому что он смог это пережить. Кажется, это уже не имеет большого значения. - Вы с Юджи прожили довольно тяжелую жизнь для своего возраста, - замечает она мрачным голосом, в котором звучит печаль, видимо, чуждая ему. - Ты что, думаешь, нам было бы лучше, если бы мы закончили как твои братья? Нет, черт возьми. Мне повезло, что я сирота. Меня это устраивает. Ей бы хотелось, чтобы он сказал это хотя бы с намеком на шутку. Тогда ей не пришлось бы так сильно переживать из-за собственного вырвавшегося смеха. Сукуна с любопытством смотрит на нее, пока она хихикает, прикрываясь ладонью, и приглушенно извиняется, как будто ей за это стыдно. Не совсем понимая, что он сказал такого, что вызвало такую реакцию, но довольный тем, что он это сделал. Он каким-то образом умудряется закончить трапезу и даже заказывает десерт - греховную смесь шоколадного торта и липкой помадки, которую подают с помощью единственной ложки, лежащей на краю декоративной тарелки. Девушка понимает, что официанты, вероятно, принимают их за пару на свидании, потому что почему бы и нет. Ей придется постараться запретить все эти теплые, покалывающие чувства, которые возникают, когда она думает об этом, потому что, если уж на то пошло, это просто вечеринка жалости, предназначенная для двоих и больше ничего. Сукуна, конечно же, откусывает первый кусочек, и кажется, что он немного успокоился после того, как рассказал свою историю, и она удивляется, насколько довольным он всегда выглядит, когда ест. Он проглатывает, берет еще ложку и протягивает ее девушке. Она тянется за черенком, но он отводит его, незаметно приподнимая подбородок, как он делает, когда хочет, чтобы она поняла намек. Она осторожно наклоняется и приоткрывает рот, чтобы он мог покормить ее. Они разделяют десерт полностью, и его внимательный взгляд впитывает каждое выражение лица, каждый трепет ресниц и изгиб губ, когда кусочек кажется особенно сладким, каждый раз, когда ее язык высовывается, чтобы слизнуть крупинку шоколада, каждое движение горла, когда она с шумом проглатывает. Это было бы определенно жутко, если бы она уже не привыкла к подобному. Когда всё съедено, она ждет в мягкой тишине, пока не будет оплачен счет и они не выйдут, чтобы попрощаться. Бармен машет им на прощание, по-видимому, он достаточно хорошо знаком с переменами настроения Сукуны, чтобы не обижаться, когда он не утруждает себя ответом. Однако, поймав взгляд девушки, он подмигивает ей, и она, стиснув зубы, вежливо улыбается его невежеству, пробираясь сквозь свежий ночной воздух обратно к мягким сиденьям с подогревом в машине Сукуны. Она лениво смотрит в окно, пока Сукуна везет ее обратно в кампус. Уже достаточно поздно, стемнело, и деревья, окружающие здания, украшены красивыми белыми гирляндами в честь возвращения зимы. Снова повалил густой снег, и это вызывает воспоминание, как он целовал ее всего несколько часов назад, заставляет прикоснуться пальцами к своим губам, когда их начинают покалывать. Он паркует машину, но ничего не говорит. Не говорит ей о том, что нужно уйти. Он снова выглядит мрачным, всё еще напряженным, всё еще усталым. Какая-то часть его, возможно, немного потеряна - слабый отпечаток пятилетнего ребенка, покрытого кровью собственного отца, крошечный детеныш, который только-только стал достаточно большим и сильным, чтобы пробраться сквозь запутанные сети из железа, стали и битого стекла. Медленно, нежно она наклоняется к нему, обхватывает его щеку ладонью и притягивает к себе в нежном поцелуе. Он немедленно откликается, испуская тихий вздох через нос, который обдувает ее верхнюю губу, когда он сливается с ней в медленном, уговаривающем на большее ритме. Он обхватывает ее запястье своей крупной ладонью, чтобы прижать ее руку к своей щеке, и проглатывает ее нежный стон, который возникает в глубине горла, когда его язык скользит по изгибу сомкнутых губ. Она раскрывается для него, как распустившийся цветок, позволяет его языку ласкать свой, и страстные поцелуи внезапно становятся более горячими. Он хватается за нее, как за спасательный круг, одной рукой обхватывая сзади за шею, поворачивая так, как ему нравится, а другой хватая за одетую талию. Он пытается поднять ее, чтобы посадить к себе на колени, но ремень безопасности мешает, заставляя девушку вернуться на свое место, несмотря на отчаянные желания его любопытных рук. Они медленно отрываются друг от друга, его губы следуют за ней, когда он утыкается носом в ее лицо, демонстрируя пугающую близость. - Сукуна, - шепчет она, задыхаясь от интенсивности его натиска. Он отстраняется, смотрит на нее тем же непроницаемым взглядом, что и в первый раз, когда оба совершили подобный грех. - Ты... - она отворачивается и выглядывает в окно, готовясь к тому, что собирается сделать. Она находит окно своей комнаты в общежитии, расположенное, как всегда, на нижнем этаже, словно дразнящее, призывающее закончить то, что она уже начала. - Ты хочешь остаться? Она жалеет об этом в ту же секунду, как задает вопрос, когда его взгляд блуждает по большому кирпичному зданию, стоящему напротив. Как глупо, конечно, потому что он не захочет. У него, наверное, есть миллион других мест, где он мог бы остановиться и о нем позаботились, у Урауме, у Тоджи, в гребаном пятизвездочном отеле. Он смотрит в ее сторону, и девушка готовится к его самым откровенным поддразниваниям, но ничего не происходит. Вместо этого он смотрит на нее с непонятным выражением лица, его глаза темнеют в свете фар. - Конечно. Он заглушает двигатель и выпрыгивает из машины, ожидая, что она последует за ним. И в девять часов вечера в пятницу никто не видит, как она берет его за протянутую руку и идет рядом с ним, пока они совершают короткий поход от парковки до входа в здание под холодным, серебристым светом луны.

***

В общежитии царит гробовая тишина, большинство его обитателей заняты ночными посиделками в баре и караоке, и девушка радуется, что рядом нет никого, кто мог бы наблюдать, как она неуклюже ведет этого массивного мужчину по гулким коридорам в свою скромную комнату в общежитии. Она не может не чувствовать себя немного глупо. Он выглядит почти комично большим в тесном пространстве колледжа и кажется намного старше и выше такого монотонного и незначительного этапа жизни человека. У этого человека ипотека, напоминает она себе. Но если у Сукуны и есть какие-то жалобы, он о них не говорит, и она не уверена, должно ли это успокоить ее расшатанные нервы или еще больше их расстроить. - Ну, вот... - она отступает в сторону, позволяя ему, хищнику, вторгнуться в ее личное пространство, и желудок скручивается в узел, когда до нее наконец доходит, насколько это плохая идея. Но сейчас уже слишком поздно, и она всё еще должна вести себя хорошо, верно? - Ванная совсем рядом, если захочешь принять душ, и я знаю, что кровать крошечная, но в шкафу есть дополнительный матрас, и... Он прерывает ее, крепко взяв за плечи и медленно поворачивая лицом к себе. Его лицо кажется расслабленным, глаза сверкают, как рубины, в янтарном свете лампы. Он слегка наклоняет голову влево и смотрит на нее с нежностью. Ей кажется, что он мог бы поцеловать ее снова, но вместо этого он решит заговорить. - Раздевайся. Плечам становится холодно, когда он убирает с них руки, и отступает на шаг, чтобы дать ей выполнить приказ. Кровь стынет в жилах, пока она взвешивает все варианты; и понимает, что в конечном счете это вроде как проверка. В последний раз, когда он отдал подобный приказ, она плакала, сопротивлялась и не подчинялась. Он хочет, чтобы она доказала ему, что изменилась, что готова исправиться прямо сейчас. Взгляд скользит по его крепкой фигуре, и тело трепещет от внезапного желания. И вот, вопреки своему здравому смыслу, она делает, как он говорит, стягивая одежду через голову и спуская ее по ногам одну за другой. Когда заканчивает, она стоит перед ним обнаженная и тяжело дышит, но по-прежнему не пытается прикрыться. Мгновение он оценивающе смотрит на нее, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, пропитанное однако искаженной нежностью. Он аккуратно обхватывает ее голову рукой и притягивает к себе, чтобы запечатлеть на ее лбу легкий, как перышко, поцелуй, от которого сердцебиение учащается, когда она ощущает изгиб его губ на своей коже. Он отстраняется, по его лицу ничего нельзя прочитать, и девушке становится не по себе. - Встань на колени. Он снова кладет руки ей на плечи, и давление, которое он оказывает на них, побуждает двигаться, прежде чем мозг успевает полностью осознать смысл его слов, не прерывая зрительного контакта. Она позволяет ему толкать ее вниз, пока не оказывается на коленях на полу. Он проводит большим пальцем по ее лицу, какое-то мгновение восхищается пухлостью нижней губы, прежде чем отодвинуть ее и зацепиться за нижние зубы. Он использует это как рычаг, чтобы притянуть ее ближе к своей промежности, ткань его джинсов царапает нос, когда он свободной рукой расстегивает молнию на брюках. Он снова тянет к себе, после того как они были брошены в случайный угол комнаты, жестом приглашает ее сделать следующий шаг. И она понимает его намек, наклоняя голову набок, чтобы коснуться губами его растущей выпуклости сквозь трусы. Язык быстро увлажняет ткань, когда она посасывает ее, и он издает глубокий стон, исходящий из самого центра его груди, в то время как рука скользит по ее шее сзади к голове, крепко сжимая. - Ты хотела узнать, как доставить мне удовольствие, м? Она кивает. - Хорошо. Всё еще держа ее за голову, он идет вперед, заставляя девушку пятиться назад на четвереньках, пока она не почувствует, как холодная поверхность стены касается обнаженной кожи спины. Прикосновение коврового покрытия к коже заставляет ее хныкнуть, но он только облизывается при виде ее загнанной в угол фигуры. - Тише. Это самая простая часть. Мы только начинаем. Он мягко отталкивает ее от себя и стягивает свои трусы с ног, отбрасывая их, прежде чем сжать в кулаке свой только что освободившийся член и слегка надавить на него. Она видела его раньше, но никогда так близко и интимно, как сейчас: румяный кончик головки покачивается прямо перед лицом, когда он поглаживает ствол, капельки преякулята срываются и бесцеремонно шлепаются ей на нос. - Что у тебя за выражение лица? - Дразнит он, насмешливо постукивая головкой члена по ее щеке, потирая влажным кончиком ее нежную кожу и смеясь, когда ее лицо морщится от удивления и отвращения. - Открой, - приказывает он, но она боится это сделать. Теперь, когда она может вблизи оценить его размеры, трудно представить, что получится засунуть хотя бы половину в рот или в глотку. Она сосредотачивается на вене, которая пульсирует на нижней стороне его члена, и она кажется длиннее, чем ее собственный язык, и… Он вырывает ее из мыслей тошнотворным треском пощечины, отвешанной с такой силой, что щека начинает пульсировать. Его садизм, кажется, вернулся в полную силу, но девушку это странно возбуждает, как будто это вызов, заставляет ее хотеть пройти через всё и делать то, что он говорит, настолько идеально, насколько может, странная ставка на власть, которая использует его собственный садизм против него самого. Он дал ей пощечину, а боль вернула ей ясность. - Открой, - снова приказывает он, и на этот раз она повинуется без колебаний. В ту секунду, когда он замечает нежно-розовый оттенок ее языка, он всовывает всю свою покрасневшую головку члена в ее ждущий рот, почти удушая неожиданной полнотой, и она скулит от этого вторжения. Он резко выдыхает в ту секунду, когда его чувствительная кожа касается ее языка, и именно этот краткий миг ошеломления позволяет девушке приспособиться, дыша через нос и проводя языком по нижней стороне его головки и вокруг пирсинга, пока она пытается вспомнить всё, что ему нравилось тогда, когда она начала изучать его на диване. - Вот и всё… вот так, лапочка, - напевает он, проводя потной рукой по ее макушке, что она воспринимает как похвалу, и ей хочется почувствовать это снова, ей нужно почувствовать это снова, поэтому она втягивает щеки и посасывает кончик. Из его горла вырывается стон, а мышцы пресса сжимаются, он всё больше и больше вталкивает себя в ее рот, почти до тошноты. - Ты не можешь делать такое дерьмо и не ожидать, что я буду в восторге, - упрекает он, запуская пальцы одной руки в ее волосы, чтобы удержать на месте, пока она скулит и пытается вырваться. Другой рукой он хватает ее за подбородок, большие пальцы впиваются во впалую щеку, и он продвигается вперед, прижимая ее к стене, пока она извивается от дискомфорта. - О нет, - ругается он, - ты так просто не выберешься. Не в этот раз. У нее быстро начинает болеть челюсть там, где в нее впиваются его большие пальцы, горло горит от постоянного подавления рвотного рефлекса, когда его бедра начинают двигаться. - Ну же, неужели ты не можешь придумать что-нибудь получше? - Он тяжело дышит, не сводя глаз с того места, где его член исчезает и снова появляется у нее во рту, словно загипнотизированный. - После всего, что я тебе дал, это лучшее, на что ты способна? Конечно, это ложь. Ему, блять, это нравится. Она, конечно, неопытна, движения языка не сфокусированы и лишены напряжения, но ему это нравится; ему нравится неожиданность, постоянное незнание того, как она может исследовать его в следующий раз, и, боже, она полна решимости. Несмотря на всю его жестокость, она по-прежнему хочет отдать ему всё, что у нее есть, по-прежнему так отчаянно пытается произвести на него впечатление, как будто смысл всего ее существования в его руках, и только в них. Приятное тепло разливается от его шеи к кончикам ушей. - Такая милая маленькая давалка для любимого старшего брата. Он плюет на основание своего члена, куда ее бедный рот не может дотянуться, и обхватывает ее руками до тех пор, пока обе ее ладони не обхватывают его ствол. Он поднимает и опускает их в нужном ему ритме, прежде чем позволить ей взять верх, что она прекрасно выполняет в тот момент, когда к ней возвращается достаточно сознания, чтобы вспомнить, что происходит. Для него это не имеет значения, ему просто нравится любоваться ее маленькими ручками, которые изо всех сил стараются обхватить его. Позже у него будет достаточно времени, чтобы как следует ее потренировать. Девушка замечает, как он стонет каждый раз, когда ей удается взять его глубже, совершенно бесстыдно, и позволяет этому подбадривать себя, сглатывать, когда не хватает места, и сохранять спокойствие, когда солоноватый привкус его преякулята скользит по горлу. Мирная тишина комнаты уже давно сменилась гротескными звуками хлюпаний и рвотных позывов, а также низким животным ворчанием и стонами Сукуны. Поначалу это заставляет волноваться, но постепенно она привыкает, использует его увеличенную громкость как показатель того, насколько хорошо у нее получается, насколько хорошо она доставляет ему удовольствие. - О, лапочка, - вздыхает он, но не может закончить фразу. Его толчки ускорились, слюна теперь похотливо стекает по ее подбородку, а его мышцы начинают напрягаться - ей кажется, что вот-вот кончит, но он грубо отталкивает ее, придерживая за лоб. Его дыхание прерывистое, костяшки пальцев на сжатом кулаке, который он все еще сжимает в ее волосах, белеют от напряжения, когда он заставляет себя успокоиться. Девушка делает свой первый полный вдох, который длится неизвестно сколько времени, с влажным выдохом, но это ненадолго. Он дает себе лишь краткий миг, чтобы полюбоваться слюной, стекающей с ее подбородка на грудь, прежде чем снова притянуть ее к себе, на этот раз прижимая влажные губы к нежной коже своих яичек. Она легко втягивает их в себя, проводит языком по ложбинке между ними, в то время как его член, всё еще болезненно возбужденный, прижимается к щеке. Она бросает на него быстрый взгляд, но он больше не смотрит, устремив глаза в потолок и тяжело дыша. Она понимает, что он на грани. И хочет, чтобы это продолжалось. От осознания того, что она делает для него, становится тепло и уютно, хочется повторить всё это снова, несмотря на першение в горле и головокружение от недостатка кислорода. И Сукуна выполняет просьбу, тащит за волосы, чтобы они поменялись местами, и теперь он может прислониться к стене, довольный тем, что она больше не будет вырываться. Он знал, что ей это понравится. Он всегда знает лучше, когда дело касается ее. Он снова притягивает ее, одним движением засовывая свой член в горячий рот, и хотя он всё еще заставляет ее подавиться, она, по крайней мере, готова на этот раз, облизывая и посасывая с новой силой, пытаясь заставить его стонать громче, чем раньше, дольше, чем раньше. Молчаливое соревнование с самой собой, которое заставляет ее выходить за пределы своей зоны комфорта. - Вот так, лапочка. О... тебе это нравится, не так ли? Сукуна быстро улавливает ее растущую приспособленность и продолжает толкаться, проникая всё глубже каждый раз, когда она приспосабливается, удерживая ее в подвешенном состоянии до такой степени, что она уверена, что вот-вот сломается, только для того, чтобы оттащить назад за мгновение до того, как она разобьется вдребезги. Это мучительно, это марафон боли и дискомфорта, от которого слезы текут по щекам, оставляя за собой реки размазанного макияжа, но в то же время это приятно, и она не знает, как это описать, и это приводит в замешательство. Может быть, это своего рода освобождение, катарсис от всего этого. Как во время ужина, когда она делилась секретами, которые ему были безразличны, но которые всё равно приятно было рассказывать, потому что, по крайней мере, они были сказаны вслух кому-то другому. Может быть, он тоже так думал, когда рассказывал ей о своем шраме. Возможно, чувства, которые он испытывает, когда издевается над ней подобным образом, выходят за рамки простого садизма. Возможно, для нее это больше не имеет значения. И она теряется в этом чувстве, позволяет себе снова погрузиться в волны, которые грозят утопить, позволяет им унести ее туда, куда захотят, куда захочет он, и это приятно, даже успокаивает. Ее руки поднимаются сами по себе, обхватывая его мощные бедра, словно обнимая, пока он продолжает свой мучительный ритм, притягивая ее к себе, чтобы она сосала ему, доводя до грани, а затем снова опускает ее вниз, чтобы она пососала его яйца, пока он переводит дыхание. Его собственный марафон, от которого у него льется пот по телу и начинают дрожать пальцы. Его оскорбления постепенно начали утихать, уступая место сладким похвалам, и каждая из них, слетающая с его губ, действует как бальзам, успокаивающий взвинченные, переполненные адреналином нервы; Ты милая маленькая шлюшка. Такая хорошая и послушная. О да, продолжай, котенок... Вот так, милая, вот так - о, блять, блять, блять... Он не говорит ей, когда решил позволить себе кончить, но ему и не нужно этого делать; она понимает это по тому, как ускоряются его толчки во рту, по обилию слюны и преякулята, которые обволакивают губы, пузырясь и пенясь от трения. Он укорачивает движения, делая так, чтобы нижняя сторона его члена постоянно скользила взад-вперед по ее языку и мягкой нижней губе, а набухшая головка проскальзывала мимо горла с каждым влажным толчком. Она водит языком из стороны в сторону под его кончиком и вдоль пирсинга, просто чтобы усилить ощущения, потому что хочет, чтобы он кончил, ей нужно, чтобы он кончил. Его хватка на волосах усиливается до боли, спина выпрямляется и выгибается, а мышцы пресса быстро сокращаются, и - пожалуйста, боже, дай это мне, дай это мне, дай это мне… Он выходит из ее рта сразу же после того, как кончает, оставляя на лице, на носу и на щеке жгучие белые полосы, в то время как она дрожит и хнычет от интенсивности всего этого. - Черт, - вздыхает он, проводя большим пальцем по нежной щеке и посмеиваясь при виде того, как его сперма смешивается с потрескавшимися разводами ее туши. - Твое лицо пиздецки испорчено, детка. Она встречается с ним застенчивым взглядом, и он улыбается, прищурив глаза. - Это мило. Он восхищается ею в течение одного нежного мгновения. По-мальчишески удивленно играет пальцами с вязкой жидкостью, которая стекает по щеке. - Я думаю, мне следует сделать фото... - Нет, - хрипит она, голос срывается из-за постоянных надругательств над ее горлом. - Оу. Он нежно, по-отечески похлопывает ее по щеке, полностью ожидая такого ответа, и использует свою сброшенную рубашку, чтобы стереть грязь с ее лица, после чего снова натягивает боксеры, прежде чем отправиться в тесную ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Когда у девушки появляются силы, она встает и заползает на свою кровать, откинувшись на подушки, ожидая, пока Сукуна закончит. Стыдно признаться в этом, но он возбуждает ее почти до боли, вершинка ее клитора пульсирует от пренебрежения, и ей приходится потирать бедра друг о друга в отчаянной попытке хоть немного ослабить напряжение. Когда Сукуна наконец возвращается, она не может не заметить его с охапкой свежих полотенец и дерзкой ухмылкой на лице. - Что ты делаешь? - Спрашивает она, и дешевый матрас заметно прогибается под его тяжестью, когда он присоединяется к ней на кровати. - Что ты имеешь в виду? - Он задает риторический, неприятный вопрос. Он расстилает полотенца на кровати, чуть ниже ее ног, и девушка отчаянно краснеет, когда внезапно осознает их предназначение. “Если я буду хорошо к тебе относиться, будешь ли ты так же добр ко мне?” “Конечно, детка” Он подкрадывается к ней, как хищник, дьявольский блеск в его темных глазах дополняет ухмылку, которую он не может полностью скрыть. Она внезапно снова осознает свою наготу перед ним, по коже бегут мурашки, когда его обжигающие руки скользят по всей длине ее ног, скользких как от возбуждения, так и от пота, который стекал с него. - Питомец, который так хорошо себя ведет, заслуживает угощения, тебе не кажется? - Он тихо шепчет, обхватывая руками ее колени, чтобы притянуть ближе, устраивая так, чтобы она лежала прямо поверх полотенец, которые он расстелил. Он твердой рукой разводит ее бедра в стороны, легко раздвигая их, несмотря на робкое сопротивление. Она съеживается, когда он теребит ее складочки, с удивлением наблюдая, как жидкость свободно скользит по розовой плоти к мягкому хлопку под ней. - Ты такая влажная только от того, что отсосала у меня, да? - Кто бы говорил, - парирует она, указывая подбородком на его боксеры, где его член в данный момент очень заметно снова начинает твердеть. - О, - усмехается он. - Это ничего не значит. Он пятится назад, пока не оказывается лежащим на животе, теплые руки обхватывают ее бедра и ложатся поверх них. - Просто подожди, - угрожает он, прижимаясь ближе к ее сочащейся плоти, глубоко, бесстыдно вдыхая, постанывая от запаха, как будто она вот-вот станет самым сладким деликатесом, который он когда-либо имел удовольствие попробовать. - Я собираюсь устроить из тебя такое месиво, что ты даже не вспомнишь собственного имени. Он проводит языком по нежной плоти, и она сразу же чувствует, как все нервы напрягаются, как только его влажный язык касается пульсирующего клитора. Она задыхается, выгибая спину на кровати от такого незнакомого, но острого ощущения. Его хватка на бедрах усиливается, чтобы удержать ее, пока он посасывает и ласкает кончиком языка ее нежный комочек нервов, и прохлада его пирсинга создает приятный контраст с жаром его рта. Она откидывает голову на подушки от напряжения, крепко зажмуривая глаза. Руки, отчаянно пытающиеся уцепиться за что-нибудь, зарываются в его волосы, ноги обхватывают его, ступни скользят вверх-вниз по упругим изгибам его торса, когда она поддается его ласкам и позволяет себе раствориться. Он мурлычет от уступчивости, от потакания своим желаниям. Он никогда не сможет к этому привыкнуть. Это вызывает приятные вибрации в ее клиторе, и она стонет, не смущаясь, больше не замкнутая в той тихой тишине, в которой находилась. Не требуется много времени, чтобы обильное количество слизи позволило ему легко ввести в нее два пальца, растягивая, а наполненность, которую они обеспечивают, только усиливает давление его скользящего языка. Они исследующе ощупывают ее, лениво входя и выходя. Свободной рукой он прижимает ее к кровати, растопырив пальцы до тех пор, пока она не обхватывает их своими, практически держа его за руку в болезненной попытке удержаться. Почти порнографический стон срывается с ее губ, когда его язык скользит по особенно чувствительному местечку на клиторе, а всасывающие движения рта посылает волну за волной удовольствия по каждому нерву и опускается где-то внизу живота. Она чувствует, что растворяется, лопатки проваливаются сквозь матрас, а пот стекает по коже на мягкие полотенца. - Я... - она прерывает себя, сглатывая, когда слова застревают в ноющем горле. - Я близко... Он издает одобрительный звук, который больше похож на мурлыканье, и его пальцы оживают с новой целеустремленностью, входя и выходя влажными прикосновениями к коже, снова и снова задевая то сладкое местечко, которое, кажется, только он знает, как найти, работая в тандеме со своим быстро двигающимся языком когда она фактически превращается в дрожащее, задыхающееся месиво. Он неумолим, даже когда она кончает - упругие бедра бьются о его голову, а он не прилагает никаких усилий, чтобы отодвинуть их, просто проводит руками по подергивающимся мышцам, играя и пощипывая их, и стонет в унисон с ее отчаянным поскуливанием. Удовольствие пронизывает тело подобно электрическому разряду, поначалу ослепляя, но постепенно переходя в мягкую дрожь. - Остановись, - умоляет она, и усталый голос звучит жалко даже для ее собственных ушей, но он глух к этому, отказываясь отступать, даже когда последние остатки оргазма угасают, уступая место болезненной перевозбужденности. - С-Сукуна, - повторяет она, на этот раз более твердо, но он снова игнорирует, используя свою хватку на ее бедрах как рычаг, чтобы прижать ее к своему языку. Она пытается оттолкнуть его, надавливая на его лоб, но он не двигается, какие бы силы у нее ни были вначале, теперь они полностью иссякли от усталости, вызванной оргазмом. - Я не могу, - бормочет девушка, но и он, и ее тело, кажется, одержимы желанием доказать, что она не права, потому что чем больше внимания он уделяет ее измученному клитору, тем сильнее она чувствует, как снова возбуждается снова, как раньше, когда он прижимал ее к себе и ласкал пальцами. - Пошел ты, - шипит она, и Сукуна фыркает, обдавая нежную кожу горячим воздухом, но только для того, чтобы подавить низкий стон, когда она проводит руками по его голове, хватает за волосы и притягивает его к своему пульсирующему лону. Она двигает бедрами так сильно, как только может, навстречу его греховному языку, заостренный кончик которого теперь скользит взад-вперед по клитору, когда он начинает с головокружительной скоростью двигаться вслед за своими пальцами. Влажные, хлюпающие звуки разносятся эхом по всей комнате, время от времени прерываясь жалобными всхлипами, которые срываются с ее дрожащих губ. - Боже, так хорошо, - стонет она, отдаваясь блаженству, когда чувствует, как ее мышцы начинают сокращаться, как ноги дергаются у него на спине, как вторая кульминация начинает подкрадываться, спираль, лежащая глубоко внутри шейки матки, сжимается всё туже и туже, как давление начинает нарастать в самых сокровенных уголках ее существа. - Всегда так, блять, хорошо, - хнычет, и горькая боль сквозит в ее тоне, который в остальном полон благоговения. Он немного приподнимается на коленях, скользит свободной рукой вверх по ее животу, чтобы обхватить грудь, на мгновение разминая ее, прежде чем снова двинуться вперед, обхватить за шею и сжать. Кажется, что время застыло в этот момент, мозг словно соткан из облаков, когда она кричит, или, по крайней мере, ей кажется, что кричит. Она чувствует, что рот открыт, но не слышит того, что может из него вырваться, глухая ко всему, кроме бешеного биения сердца, от которого уши наполняются шумом крови. Всё тело словно раскалывается, когда она снова кончает, каждый нерв воспламеняется, когда он проникает в нее так же сильно и в два раза быстрее. Теперь она извивается под ним почти яростно, приподнимая бедра над кроватью, мышцы подергиваются в его объятиях, но он остается непоколебимым, прижатым к ее лону, полностью сосредоточенный на том, чтобы добиться от нее разрядки, которой он жаждет, хочет она этого или нет… И вот это происходит, тело отдается ему так яростно, как только может, когда из нее брызгает, струи вырываются из ее дрожащих стенок, быстрые движения его пальцев заставляют их расплескиваться во все стороны по его лицу, шее и груди. Сукуна хмурит брови в молчаливом почтении, когда он стонет, так же громко, как и она, как будто он каким-то образом получает такое же удовольствие, как будто оно проходит через ее тело и возвращается к нему. - Пиздец, - вздыхает он хриплым голосом, и она пользуется этим единственным проблеском ясности, чтобы отодвинуться, медленно двигаясь на кровати в отчаянный момент передышки. - Куда собралась? - Спрашивает он пугающе искренним голосом. Его зрачки настолько расширены, что почти закрывают радужку, и в них есть опасный блеск, который раскаляет докрасна, прожигая темноту его темно-карих глаз, как тлеющие угли. - Я с тобой еще не закончил. - Я не могу, - шепчет она, глаза щиплет от новых слез, тело всё еще пытается оправиться от перевозбуждения. - Можешь, - настаивает он. Он проводит языком по губам, его ресницы трепещут, когда он ощущает ее вкус. - Нет, я... - Ты сможешь. Его влажные руки начинают обхватывать ее лодыжки, и девушка подпрыгивает, чуть не пиная его, пытаясь подтянуться еще выше по кровати, и вскрикивает, когда он наклоняется, чтобы обхватить ее руками, пока она не оказывается прижатой животом к постели. Она паникует, когда слышит знакомый звон металла, сопровождаемый угрожающим звуком удара кожи о кожу, когда он щелкает ремнем сзади в безмолвном предупреждении. Тело замирает от этой угрозы, и всё, что она может сделать, - это бесполезно зарыться лицом в подушки, когда чувствует, как его руки обхватывают ее предплечья и скрещивают их за спиной. Кожа его ремня прохладна, когда он оборачивает его вокруг ее запястий, связывая их, так что ему больше не придется беспокоиться о том, что она будет отбиваться. - Пожалуйста, - хнычет она, его обжигающие пальцы оставляют на ее коже следы, обещая синяки, когда они зарываются в ее бедра. Он удерживает девушку на коленях, приподнимая ее задницу в воздух, прижимает ее грудь к кровати, а твердую руку прижимает к спине. Унизительная поза, призванная напомнить о том, кто она на самом деле и кому принадлежит. - Нет. И с этими словами он продолжает свою пытку там, где закончил, облизывая, насаживаясь и посасывая, пока ее голова не закружится от блаженства, и она не заснет где-то в другом месте, где волны поглощают целиком, а тело остается парить, всё выше и выше, всё ниже и ниже, подвешенное между временем и пространством, терпеливо ожидая, когда он решит, когда ей следует снова выйти на поверхность. Жалобный вздох срывается с губ, молчаливое согласие, которое позволено слышать только ему, а затем она отключается.

***

Сукуна не знает, сколько времени прошло, не знает, как долго он это делал, но он не может насытиться ее вкусом, а ее тело просто продолжает вырабатывать его снова и снова, поэтому он продолжает, словно в трансе. Он не знает точно, когда это произошло, но она определенно уже не в себе. Несет какую-то чушь, пока даже это не становится слишком сложным для ее затуманенного разума, и тогда остаются только прерывистые стоны и мечтательные вздохи. Честно говоря, он не возражает. Она нравится ему такой. Это награда за то, как трудно она отдавалась ему раньше. Его рот впивается в сладкое местечко, и она вздыхает. Он отстраненно задается вопросом, испытывает ли она еще удовольствие, или уже онемела от него. Его пальцы легко, как перышко, скользят по ягодицам, и кажется, что она уже почти не ощущает ничего. В какой-то момент он снова перевернул ее на живот, его ремень упал на пол, ее руки безвольно и податливо лежали среди мягкого атласа подушек. Он подстраивается так, чтобы иметь более легкий доступ к ее вздымающейся груди, и его член скользит по матрасу так, что с его губ срывается гортанный стон. Он думает, что, возможно, пришло время покончить с этим прямо сейчас. Он дарует ей последний трепетный, мучительный оргазм, наслаждаясь ощущением липких стенок, сжимающих его пальцы, словно тисками, пока он пытается не думать о том, каково это - засунуть в них его член. Тихие стоны срываются с губ, и, о, она что-то говорит? Звучит так, будто она пытается что-то сказать, но выходит только тихое шипение. - Ссс... Су… Он двигается сильнее, быстрее, как будто это принесет ей больше ясности. Ее спина слабо выгибается, руки сжимаются в кулаки на подушках, когда она повторяет попытку. - Куни, - хнычет она, произнося ублюдочное сокращение его имени так, словно умрет, если не сделает этого, а потом снова отключается, тяжело дыша поверх своих одеял и полотенец, не подозревая о том, что из-за нее его мозг словно закоротило. Куни. Он, конечно, не это имел в виду, когда говорил, что она не сможет вспомнить собственное имя, но черт возьми, если ему это не понравится. В этом есть какая-то извращенная невинность, которая взывает к тому темному, ебанутому дерьму внутри него, которое так притягивает его к подобным вещам. Это так грязно, так насыщает силой - превращать ее в свою отчаянную игрушку. Это демонстрирует ее полное подчинение ему, так, как не ощущалось бы ни одно хозяин, папочка или сэр. Он решает, что каким-то образом заставит ее снова называть его так, а затем отрывается от нее, облизывая в последний раз, как котенок, и садится на корточки, чтобы в полной мере оценить свою работу. Девушка, должно быть, уже почти спит - глаза закрыты в мечтательном блаженстве, грудь вздымается при глубоких, медленных выдохах, кожа покрыта здоровым розовым румянцем и мягко блестит от пота. Она выглядит такой красивой, такой умиротворенной и довольной… Это напоминает ему о том, как он обычно прятался за диваном, пока она спала, наблюдал за ней, дрочил на нее, играя с ее волосами так сильно, как только осмеливался. Он мог бы трахнуть ее. Он мог бы трахнуть ее прямо сейчас, и она бы ни черта не смогла сделать, чтобы остановить его. Она, вероятно, даже не заметила бы, что это происходит. Он мог бы трахнуть ее, если бы захотел. Да, ее Куни мог бы трахнуть ее, и ему бы это сошло с рук… Но нет. Этого было бы недостаточно, не для первого раза. Ему нужно увидеть, как она поддается ему, выкрикивает извинения и молитвы, пока он насаживает ее беспомощное тело на свой член… Девушка ворочается во сне, слегка приподнимается на кровати. Он знает, что не должен, но, черт возьми, он ничего не может с собой поделать. Он не будет трахать ее, так что придется обойтись этим. Он тянется через нее к телефону, который лежит на прикроватной тумбочке, автоматически просматривает свою галерею, пока не натыкается на ее фотографию. Честно говоря, в последнее время это больше всего смешит его. Он бросает еще один взгляд на ее спящее лицо, такое довольное. Он даже думает, что ему больше не нужен этот дурацкий шантаж. Он обхватывает ее за талию и записывает, как дрочит на податливом теле, настолько возбужденный, что ему требуется всего пара толчков кулаком, чтобы освободиться, рыча и кряхтя, как собака, когда белые струйки вырываются из его члена и пересекают ее грудь. Чувак, посмотри, во что ты ее превратил. Это заставляет его задуматься о том, как хорошо она относилась к нему сегодня вечером. Все ее маленькие утешения, о которых он не просил и в которых не нуждался, но которые всё равно были ему предоставлены, потому что она просто ничего не может с собой поделать. Он думает о поцелуе. Каким теплым и нежным он был. Каким, черт возьми, запретным он казался. Из всех преступлений, которые он совершил в своей жизни, этот поцелуй показался ему самым противозаконным. Он облизывает губы, всё еще пропитанные ее вкусом. Его большой палец нежно касается ее нижней губы, и он наклоняется, чтобы запечатлеть нежный, влажный поцелуй на ее лбу, проводит щекой по ее коже, пока его губы не касаются уха, и горячо шепчет в ее неслышащее тело: - Мне не терпится поглотить тебя целиком, - хрипит он и думает, что, возможно, это самые честные слова, которые он когда-либо говорил.