За бетонными стенами

I've craved the feel of your caress

No chance to hold you

Or hurt you again

I've gone way too far this time

Too far this time (Bullet For My Valentine — Dead to the World)

      Амрит закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти смутные образы перекатывающегося барханами горячего песка, иссушенных белых стволов, торчащих из него, словно кости, дрожащего над горизонтом воздуха. Если не шевелиться долгое время, она переставала чувствовать пальцы, конечности, затем и все остальное. Чужой кусок мяса, который и прежде не в полной мере ей принадлежал. А теперь... хотелось покинуть его насовсем. Лишиться жизни, сознания или хотя бы разума. Отдать Энви, пусть делает что хочет. Раствориться в воющем вихре агонии, среди чужих душ, набитых в одно бесполезное тело.       Но и это ей не позволено. Только лежать, без конца обдумывая свои ошибки.       И, может, это справедливо. Чего она ждала? Что получится обмануть его? Втереться в доверие? Притвориться «другом»? Звучало смешно даже в собственной голове. Амрит с самого начала знала. Он вытянет по капле, возьмет от нее все, что захочет. Гораздо больше, чем она могла бы предложить добровольно. Контактировать с ним нельзя было вообще. Но так льстила мысль о том, что она, хрупкая и ничтожная, сможет дергать за ниточки такого могущественного монстра. Этот мираж власти вскружил голову, затмив разум.       Да и так ли аморально она поступала по сравнению с Энви? Который сам не гнушался врать и предавать при любой возможности? По чьей в том числе вине она здесь оказалась? Все ради спасения — любые средства казались оправданными.       Теперь за собственную глупость было стыдно. Хотелось просто сделать вид — даже перед собой — что ее не существует. Не думать. Не вспоминать. Но Энви, главный источник воспоминаний, не оставлял в покое. Приходил, выдергивал из состояния депривации, когда ей почти удавалось в нем раствориться. Тормошил, пытался выбить хоть какую-то реакцию — любую.       В ногах росла гора вещей. Какие-то тряпки, которыми он пытался купить ее прежнюю. Когда эта куча в очередной раз помешала вытянуть ноги, Амрит просто спихнула ее с кровати.       Но взгляд против воли все скользил в сторону неаккуратных книжных стопок. Сколько мучительных часов прошло в борьбе с собой? Амрит не могла сейчас заставить себя и пальцем пошевелить, но где-то в глубине застывшего сознания понимала: вечно прятаться в этом небытии не получится.       Да, все без толку. Она побеждена, унижена и растоптана. Ей никогда не выбраться отсюда — ни физически, ни как-либо еще. Книги… могли бы стать просто способом переждать время, оставшееся до конца. Но чтобы протянуть руку, пришлось бы заплатить последним, что у нее, возможно, было, — остатками гордости. Если что-то там, конечно, осталось.

***

      Энви пришел к Амрит почти сразу, как вернулся в столицу. Увидев ее, притихшую над книгой в круге желтого света, он замер на пороге. Она все же убрала спутанные волосы. Видимо, мешали читать.              Он с грохотом поставил поднос, но Амрит не подняла голову. Только взгляд застыл, перестав бегать по строкам.       — Время обеда.       Амрит, не отрываясь от страницы, лишь медленно помотала головой.       — Я не голодна.       — Но у меня приказ, — заметил он, видя, как она вцепилась в книгу — И я выполню его, даже если придется упихивать в тебя еду самостоятельно.       Ее глаза наконец распахнулись. Она механически выпрямилась, отложила книгу и, обойдя его по широкой дуге, заняла место за столом. Энви ожидал подобной реакции на угрозу, но от явной демонстрации отвращения покоробило.       — Ты сама на меня вешалась, а теперь строишь из себя оскорбленную невинность, — бросил он. И попал в самую суть.       — Да я хотела просто… — Амрит запнулась. Выражение лица было до того комично-растерянным, что он невольно улыбнулся.       — Использовать меня, — подсказал Энви.       Амрит опустила голову.       — С… спасибо, — Амрит едва добралась до конца этого слова, выдавив его сквозь зубы, — что не дал уподобиться тебе.       Раздражение подступило к горлу. Но Амрит уже хорошо умела это распознавать. Она с грохотом соскочила со стула, и его пальцы скользнули по волосам, не успев вцепиться. Отбежав к стене и выставив перед собой вилку, она замерла. Бежать было больше некуда.       Знакомое желание, темное и сладкое, снова пошевелилось в нем. Желание увидеть, как в ее глазах вспыхнет животный ужас. Энви больше не увидит от нее ничего, кроме страха. Пусть будет хотя бы он.       Энви не стал спешить. Медленно подошел, наслаждаясь моментом, шаг за шагом сокращая дистанцию, пока не оказался прямо перед ней. Его рука легко выхватила вилку из ее трясущихся пальцев. Он слышал, как участилось ее дыхание, видел, как она напряглась, пытаясь вжаться в холодный камень, раствориться в нем. Он наклонился ближе, впитывая этот страх. Это было знакомо. Понятно.       — Боишься, — протянул он. — Прямо как в тот раз, когда я хотел спросить тебя, хочешь ли ты бежать в Аэруго или Драхму.       Слова вырвались сами. Энви вообще-то не собирался ей об этом говорить. Но застарелая обида не давала покоя.       Он тогда, впервые за всю свою жизнь, чувствовал нечто странное. Не надежду — это слово было слишком слабым. Скорее, уверенность, что впереди может быть что-то иное. Готовность совершать поступки ради кого-то. Не Отца. Не себя. Не ради скупого одобрения или выгоды. Ради одной-единственной невынужденной, искренней улыбки. Он был готов тогда на все — на предательство, на бегство. Готов был стать кем-то другим.       — И ты оттолкнула меня.       — Мне плевать, как ты себя оправдываешь, — Амрит помотала головой. — С чего я вообще должна тебе верить? Хорошо придумано! Теперь я, выходит, еще и виновата, да? Ты чудовище.       Естественно. Каждый, кто узнавал, спешил всячески донести до Энви мысль, что он уродливая тварь, не заслуживающая ни симпатии, ни сочувствия. Даже Ласт… Она молчала, но Энви видел, как морщился ее изящный нос, как она передергивала плечами, если в бою ей случалось коснуться его бугристой шкуры. Со временем он и сам возненавидел это обличье. Показывал его лишь тем, кто бесил его больше всего, оттягивая момент, испытывая мазохистское удовольствие от страха и отвращения в чужих глазах.       — Ну конечно, — глухо произнес он. — Как я мог забыть.       — Не из-за того, как ты выглядишь, Энви. Твои действия чудовищны.       Но он почти не слышал. Этот звук — его имя, эта позорная кличка, сорвавшаяся с ее губ, — сорвала что-то и в нем. В один шаг он преодолел расстояние, прижал ее к себе, зарылся носом в волосы, втягивая знакомый, сводящий с ума запах.       — Отпусти меня, — попросила она. В ее голосе не было страха, лишь безграничная усталость.       — Не могу, — признался он, сжимая ее плечи, чувствуя, как они вздрагивают от беззвучных рыданий.