Часть 8
25 января 2025 г., 11:46
Как оказалось, «особый» сон Би был и правда не о коже Шута. Через несколько дней после выздоровления он поделился с Би и Фитцем новостью о том, что впервые за много лет увидел собственный провидческий сон. В детали он не вдавался, пусть сон и записал, но с уверенностью утверждал, что этот сон не обычный, а один из тех, что у него были когда-то в далёком прошлом. Позднее о том, что подобные сны продолжают ему сниться, он временами, лучась восторгом и воодушевлением, упоминал снова и снова, и даже делился некоторыми из них с Би, обсуждая в деталях в качестве примера того, как он подходит к их расшифровке.
Шут был уверен, что возвращение пророческого дара было результатом того странного происшествия, когда они с Би коснулись друг друга. Они всё еще не совсем понимали, что со всем этим делать, и приведёт ли новое прикосновение к такому же странному состоянию, как и предыдущее, и пока не рисковали его повторять, но то, что это прикосновение каким-то образом пробудило дар Шута, снова сделав его тем, кем он был прежде, казалось очевидным. Сначала сны, а потом и видения возвращались к нему постепенно. Он говорил, что они пока не отличаются особой четкостью, но сам факт того, что он снова что-то видел, неимоверно радовал его. Шут говорил, что это, наверное, похоже на то, как если бы слепец, живущий во тьме, вдруг стал медленно прозревать, и сначала обрёл способность различать свет и темноту, а потом, очень постепенно, очертания предметов, и те становились день ото дня всё чётче. Даже видя крайне размытые пейзажи будущего, он радовался как ребенок, потому что даже это было лучше полной слепоты.
Фитц же его радости полностью разделить не мог. Ему нравилось видеть Шута воодушевленным и полным надежд на светлое будущее, но в то же время день ото дня беспокоился и нервничал всё больше. С его стороны это было крайне эгоистично и бессердечно, но в глубине души прежнее отсутствие у Шута дара предвидения его вполне устраивало. Уж слишком много неприятностей и сложностей приносил им в прошлом этот дар, и слишком хороши были последние месяцы вместе без него.
Когда Шут в шутку спрашивал его, не боится ли Фитц, что теперь ему снова предстоит стать его Изменяющим и спасать мир, Фитц пожимал плечами и говорил ему, что если таким образом они снова возьмут судьбу в свои руки, и тем самым освободят Би от необходимости этим заниматься, он не против. Фитц не лгал, говоря это — ради дочери он был согласен на любые сложности и жертвы, пусть прежде и надеялся, что оставил всё это в далёком прошлом. На самом деле, Фитц куда больше опасался не того, что он опять станет Изменяющим, а значит ему снова придётся вершить важные для мира дела и сталкиваться с трудностями и лишениями, а того, что он им не станет. Что долг и предназначение позовут Шута куда-то и, возможно, даже найдут ему нового Изменяющего, и тогда он побежит выполнять очередную миссию и бросит их. Дар Шута вносил непредсказуемость в их жизнь и вызывал у Фитца страх перед будущим.
— Расскажешь, что ты видишь? — спросил Фитц однажды.
Би пошла проведать материнские ульи, которые не желала никому перепоручать, а Фитц с Шутом, воспользовавшись тёплой солнечной погодой, решили прокатиться верхом. Многочисленные забеги на скорость по окрестностям попеременно заканчивались победой то одного, то другого, так что какого-то явного победителя в итоге выявить не удалось. Что вполне устроило обоих, ведь от скачки они получили истинное удовольствие, а настоящего стремления к соперничеству в отношении друг друга у них никогда не было. Только лошади в результате их развлечения несколько утомились, поэтому обратный путь до имения Фитц с Шутом проделывали спешившись, ведя лошадей под уздцы.
Погода стояла чудесная, вокруг всё по весеннему цвело и пахло, потому прогулка доставляла обоим истинное удовольствие. Не дойдя до поместья совсем немного, они притормозили в яблоневом саду, где Шут залюбовался игрой света среди цветущих ветвей деревьев. Притянув к лицу одну, он прикрыл глаза и глубоко вдохнул. На лице его тут же расплылась блаженная улыбка. Фитц, глядя на него, улыбнулся тоже — златовласый Шут в окружении крошечных белых цветков выглядел так изящно и гармонично, что этот вид был достоин полотна художника. Поймав его за разглядыванием себя, Шут довольно сощурил глаза — лицо его озарилось светом ещё сильнее. В животе Фитца что-то тревожно дернулось и он поспешно отвёл взгляд, а потом, неожиданно даже для самого себя, выпалил давно назревающий в его душе вопрос о видениях Шута.
— Тебе вдруг стало интересно будущее? — удивился тот.
— Мне любопытно, что ты видишь, и каково это. Ты упоминал как-то, что раньше почти ничего не рассказывал мне об этом потому, что я был твоим Изменяющим и это могло повлиять на мои решения, которые ты считал невероятно важными, но сейчас ведь это не так и наша миссия позади — почему бы не поделиться чем-нибудь?
Фитц был не до конца честен, разумеется. Он догадывался, что ответ Шута снова будет туманным и малопонятным, как и всегда, когда он пытался объяснить ему что-либо о будущем и собственных видениях. Фитц никогда не любил эти разговоры, особенно когда они касались того, что Фитц должен будет совершить что-то и исполнить какое-то там предназначение. Сейчас последнее ему, вроде как, больше не грозило, но руководило им все же не любопытство, а нежелание оставаться в полном неведении о том, что творится в голове у друга.
Шут немного поразмыслил над его словами, а потом согласно хмыкнул, видимо, решив, что вреда от этого разговора не будет:
— Знаешь, Фитц, это не всегда что-то интересное или сильно важное. Я могу увидеть какие-то детали будущего или его варианты, касающиеся, например, предстоящего замужества твоей молодой кухарки, или того, какой масти могут оказаться жеребята в твоей конюшне, в зависимости от того, с каким жеребцом скрестят кобылу. Иногда, кстати, при, казалось бы, тех же условиях, могут получиться совершенно другие жеребята. Просто потому, что лошадей скрестили в другой день, или еще по какой-то непонятной причине. И так всё обстоит с многими вещами: существует множество вариантов развития событий, на которые не всегда возможно повлиять, или ты даже не догадаешься, где или когда это стоит сделать, пусть и видишь, что такой исход возможен.
— Так ты по этому так скучал? По возможности видеть, какие могут в будущем родиться жеребята, и как сложится жизнь у окружающих нас людей? Тебе так важно это знать?
— Ты всегда умел удивлять меня своими умозаключениями, дорогой друг… — хихикнул Шут. — По сути дело не в жеребятах или моем неуёмном любопытстве, которое не было удовлетворено. Это как потерять обоняние и скучать по аромату цветов по весне. Если подумать, от возможности их улавливать нет совершенно никакого толку, но когда этой возможности нет, жизнь становится менее полноценной… — Прикрыв глаза, он громко втянул воздух носом и медленно выдохнул, будто не желая расставаться с заполнившими все его существо ароматами цветущих деревьев. — Однако в других ситуациях обоняние может предупредить тебя, что твоя еда испорчена, и это знание убережёт тебя от опасности. С предвидением так же: иногда это просто еще одно чувство, позволяющее познавать и ощущать мир полнее и лучше, а иногда оно может по-настоящему помочь. Порой же… — тут голос Шута стал немного неуверенным и он помолчал, как будто сомневался, стоит ли говорить дальше, но в итоге закончил свою мысль: — Порой кажется, что это вводит только лишнюю сумятицу, когда видишь что-то важное, но недостаточно четко и ясно, чтобы знать, как на это повлиять, и в результате только переживаешь, как бы самому всё не испортить.
Тряхнув головой, Шут натянул на лицо улыбку и хотел уже было что-то сказать, как Фитц перебил его:
— Ты видел нечто подобное недавно?
Улыбка на губах Шута застыла, а потом лицо его слегка скривилось в недовольстве. Фитц слишком хорошо знал это выражение — Шут собирался соскочить с темы, как делал это множество раз в прошлом, когда намеревался что-то утаить. Обычно Фитц позволял ему это и старался не давить и не настаивать в такие моменты, но сейчас интуиция подсказывала ему, что Шут пытается скрыть нечто важное, и преследовавшее его последние несколько недель волнение дало о себе знать.
— Что ты видел, Шут? — спросил Фитц требовательно, остановившись.
Шут тяжело вздохнул и притормозил тоже. Рассеянно поглаживая своего золотистого мерина, некоторое время молчал, принимая решение. Наконец, он сказал:
— Ничего особенного, на самом деле. То есть я не увидел ничего опасного или ужасного. Просто несколько вариантов ближайшего будущего, но недостаточно четких, чтобы понять какие действия и решения могут привести к тому или иному из них.
— Например? Что может произойти?
Шут всё еще сомневался, говорить или нет, но Фитц сверлил его таким упрямым и хмурым взглядом, что не оставалось никаких сомнений, что в этот раз он точно не отстанет, удовлетворившись очередной полуправдой, и Шут после некоторых размышлений сдался.
— В скором времени Неттл позовет нас всех на Весенний праздник в Олений замок. Это первая и пока единственная развилка, которую я вижу предельно четко, как в снах, так и наяву. Из неё рождается несколько вариантов событий, в зависимости от того, примешь ты приглашение или нет, и каким образом это сделаешь. Дальше всё становится туманнее и сложнее. Что бы ты ни выбрал, потом будут появляться всё новые и новые развилки, которые будут создавать всё новые и новые пути. Я вижу некоторые события, которые произойдут на этих путях, но самих развилок пока не вижу.
— Ладно, — пытаясь вникнуть в сказанное, медленно проговорил Фитц. — Что будет, если я соглашусь, и мы отправимся на праздник?
— Много чего возможно. Я вижу не менее пяти путей, согласно которым этот визит затянется и вы с Би останетесь там надолго или даже насовсем. Хотя они могут быть не связанными с Весенним праздником, а с каким-то иным визитом в Олений замок, тут я пока не могу судить наверняка…
— Останемся? Но почему? — удивился Фитц, а потом зацепился за слова, что взволновали его даже больше: — Мы с Би? А ты?
— На одном из путей я вижу там и себя, — сказал Шут, уставившись невидящим взглядом в пространство, будто наблюдал это прямо сейчас. Впрочем, возможно, так оно и было — Фитц не совсем понимал, как дар друга работал вне снов. — Но так же существует множество путей, где вы в итоге возвращаетесь в Ивовый Лес. — Выплыв из своих мыслей и поймав взгляд Фитца, Шут ответил на невысказанных вопрос в его глазах: — На части из них я возвращаюсь вместе с вами.
— На части?
— Вариантов без меня гораздо больше, — нехотя ответил Шут.
— Но почему?
— Я не знаю, Фитц. Мои видения не дают мне ответы на все вопросы. Куда чаще они их лишь порождают.
— Но ты же видишь, что произойдет, значит знаешь, что нужно делать, чтобы ступить на определенный путь? Почему бы не выбрать подходящий и… — заволновался Фитц.
— Всё не так просто, я же говорил. Иногда я и правда чётко вижу пути на всём их протяжении и те развилки, что ведут к каждому из них. Но куда чаще они затуманены, или, скажем так, зашифрованы, и я узнаю о приближении развилок непосредственно перед ними, а порой даже когда уже поздно что-либо изменить. И я не всегда знаю, как это сделать. Особенно когда это касается не чьего-то, а моего собственного будущего, и мои слова и действия могут на него влиять. А так же твоего, Фитц — сама твоя суть, как Изменяющего, сводится к тому, что ты умеешь быть крайне непредсказуемым в своих решениях и поступках.
Фитц недовольно поморщился. Такой ответ был вполне в духе Шута — вроде слова и звучат разумно, и он даже старается всё объяснить, но всё равно не совсем понятно. Но одно Фитц осознал точно: Шут может их покинуть.
Эта мысль по-настоящему испугала его. У них ведь только-только всё наладилось, и Фитц наивно позволил себе поверить, что и дальше всё будет хорошо — у всех троих, вместе. Что Шут никуда не уйдет и останется с ним и с Би. Что Шут будет рядом, ведь… ведь так должно быть. В глубине души Фитц всегда был убежден в этом.
— С тобой что-то случится? — спросил он опасливо. — В тех вариантах будущего, где тебя нет с нами, это происходит потому, что с тобой случается что-то плохое?
Шут покачал головой.
— Нет, такого я не вижу. Лишь то, что наши пути разойдутся. Но я буду здоров. И вы тоже.
Фитц не понимал: что же могло их разлучить в таком случае?
— Ну тогда мы просто останемся здесь, — вспомнив о том, с чего все началось, твёрдо сказал он.
— Боюсь, в этом случае, путей, на которых я надолго останусь жить здесь, тоже не слишком много…
Фитц беспомощно огляделся по сторонам. Вдали, за пределами яблоневого сада, виднелись силуэты снующих туда-сюда работников поместья, занятых своими повседневными делами. Здесь же кроме них двоих и лошадей никого не было. В наступившей тишине слышалось только пение птиц, которое в обычных условиях успокаивало Фитца, но сейчас был не тот случай.
— А разве недостаточно тебе пообещать, что ты останешься с нами, чтобы так оно и было? — спросил он отчаянно, прекрасно понимая, насколько глупо и по-детски это звучит.
— Не думаю, что это зависит только от меня.
— А от кого ещё это может зависеть? Это ведь тебе решать, уходить от нас или нет! — невольно раздражаясь, повысил голос Фитц. А потом его вдруг осенило: — Или на это могут повлиять очередные видения?
Шут промолчал.
— Только не говори, что если тебе привидится, что без тебя нам будет лучше, ты снова уйдешь? — ужаснулся Фитц. Он смутно опасался этого с тех пор, как Шут впервые сказал, что его сны вернулись. — Шут!
— Я не знаю, Фитц, — ответил тот тихо. В глаза ему он не смотрел. — Как я могу с уверенностью говорить сейчас о том, что будет потом, если не представляю, что случится и что я могу увидеть?
— Но ты не исключаешь того, что можешь опять так поступить со мной? Я думал, ты понял, что ошибся в тот раз, но вот твой дар вернулся, и ты снова абсолютно уверен в своей непогрешимости и готов меня бросить, если твои видения подскажут, что так правильно!
— Я не хочу так поступать, но и гарантировать ничего не могу. Что если вам с Би будет грозить опасность, а я смогу увести угрозу в сторону, оставив вас? Или мне нужно будет сделать что-то ещё, чтобы спасти от смерти кого-то из вас? Я понятия не имею, что может произойти, но уверен, что ради чего-то подобного не раздумывая рискнул бы чем угодно.
Этот аргумент самую малость охладил пыл Фитца, однако ничуть его не успокоил.
— Тогда пообещай, что не уйдешь по своей воле. Что подобное возможно только в критической ситуации, но ты постараешься хотя бы предупредить меня, и при первой же возможности вернёшься или выйдешь на связь, чтобы я мог тебя найти. И не сделаешь этого по иным причинам, вроде того, что кто-то из нас будет более счастливым без тебя, — последние слова Фитц произнёс со злой насмешкой.
— Я не могу такого пообещать, — после долгой паузы выдавил Шут.
— Почему? Неужели думаешь, что снова увидишь в моем будущем какую-то женщину, счастье с которой окажется под угрозой, если ты будешь рядом? Или сошлёшься на то, что не хочешь смотреть на то, как я умираю? Ты уже знаешь, что я не старею как обычные люди. А жена моя уже покинула этот мир, и другой мне нужно. Какие ещё могут быть причины меня бросить и никогда больше не объявляться в моей жизни?
Фитц думал, что простил. Он полагал, что после того, как один раз выговорился на эту тему и Шут извинился, они больше никогда не вернутся к этому разговору. Что нет смысла снова и снова теребить эту тему, тем более если это, скорее всего, не повторится. Тем не менее обида его пусть и улеглась, но на самом деле окончательно не исчезла. Он выбрал не злиться на Шута и не портить их нынешние отношения прошлыми обидами. Но сейчас Фитц вдруг понял, что совсем ничего не изменилось. Что Шут мог снова бросить его, руководствуясь своей странной логикой и видениями, и наплевав на его чувства. Злость на него вспыхнула с новой силой.
— Я не знаю, — в который раз повторил Шут. — Но что если это, такое «невозможное» в твоих глазах, будущее случится? Предлагаешь мне продолжать жить вместе со всеми вами под одной крышей и наблюдать за твоей счастливой семейной жизнью? Так ты это видишь?
— А почему нет? — упрямо ответил вопросом на вопрос Фитц. Ему стоило бы ещё раз повторить, что это невозможно, ведь он был в этом абсолютно уверен, но сейчас он слишком злился и был настроен спорить. — Почему бы и нет, Шут? Что мешает тебе оставаться рядом и быть моим другом в таких обстоятельствах? Или ты правда думаешь, что в моей жизни может появиться такая женщина, ради которой я буду способен пожертвовать нашей с тобой дружбой, если ей это не понравится?
— Ты сейчас серьезно собираешься делать вид, что совсем не понимаешь? — Шут, в отличие от Фитца, всё ещё не повышал голоса, но в этот раз в его словах послышался неприкрытый укор.
— Чего не понимаю?
Шут сжал челюсти и отвернулся.
— Чего не понимаю, Шут?
Выражение лица Шута было скрыто от него. Его тонкий силуэт неподвижно замер среди цветущих деревьев, плечи и голова были слегка опущены, а пальцы, держащие повод лошади, едва заметно подрагивали. Весь вид его выражал упрямство и подавленность. Фитц заставил себя немного успокоиться, прежде чем снова заговорить, смягчив тон:
— Скажи мне, Шут: неужели у твоего тогдашнего ухода была еще какие-то причины? Причины, которые могут заставить тебя сделать это снова? Сейчас ведь тебе ничего не мешает быть здесь… — Фитц на мгновение задумался, осознавая, что слукавил. Одна догадка давно терзала его, но он не решался спросить об этом Шута потому что боялся, что может оказаться прав, а это будет значить, что рано или поздно Шуту придётся уйти. Теперь его уход становился почти неизбежным, так что бежать от этого не было смысла. — Или может ты и так собирался уйти, как только посчитаешь, что выполнил свою миссию в отношении Би, потому что где-то там тебя ждёт своя семья, которую ты успел завести за эти годы, и ты не планировал оставаться частью моей?
Ну вот Фитц и сказал это. Не считая былых переживаний о том, что Шут на самом деле никогда не питал к нему какой бы то ни было привязанности, эта теория была самой невыносимой из всех, что он успел построить за годы разлуки. В том числе потому, что она совсем не противоречила первой и вполне могла бы с ней соседствовать. Что если Шут ушёл не столько ради того, чтобы не мешать счастливому будущему Фитца, как сказал, а для того, чтобы, наконец избавившись от необходимости постоянно находиться возле него ради выполнения своего предназначения, построить своё собственное будущее вдали от него? Жениться, завести детей, стать счастливым… без Фитца. Что если где-то там, на Клерресе, у него всё это уже есть, и лишь предсказания о новом пророке вынудили Шута отправиться на его поиски, и, обучив того всему, он планирует вернуться к тем, кто его ждёт, и оставить Фитца одного?
— Ты правда так думаешь? — спросил Шут, обернувшись. Он казался искренне изумлённым услышанным предположением, даже усмехнулся недоверчиво. Только в усмешке отчего-то не было и капли веселья, наоборот — та вышла слишком уж горькой.
— Я не знаю, что думать, — несколько потупился от его реакции Фитц, тем не менее отметив, что Шут не сказал «нет». Неловкость, как и всегда, заставила его говорить грубее, чем он ощущал на самом деле: — Если я не прав, тогда какого черта? Почему ты так просто допускаешь мысли об уходе? Какие причины тобой двигали тогда и двигают сейчас?
— Ты порой так невероятно жесток, Любимый, и даже не осознаешь этого… — на грани слышимости выдохнул Шут, покачав головой. От былой усмешки не осталось и следа. Глубоко вздохнув, он ответил чуть громче, всё еще не поднимая глаз: — Другая причина есть. Но если я хоть раз позволю себе облечь её в слова прямо и без утайки, я и сам стану себя презирать.
— Я не понимаю.
— Нет, Любимый, ты понимаешь. Более того, я думаю, что ты, как никто другой способен понять мои мотивы: и то, почему я ушёл, и то, почему сейчас могу быть здесь, и не смогу потом в некоторых обстоятельствах. Но ты даже думать об этом не хочешь и каждый раз, когда я говорю тебе об этом прямым текстом, предпочитаешь делать вид, что не замечаешь этого или что это не имеет того значения, которое я в это вкладываю.
— Шут, я…
— Любимый, — перебил Шут, подняв взгляд на Фитца. В его глазах была беззащитность и обречённая настойчивость загнанного в ловушку зверя. Фитцу захотелось опустить взгляд и сбежать, но он заставил себя застыть на месте и не сделал ни того, ни другого. — Вот, я опять это сказал. Предпочтешь снова притвориться, что ничего не понимаешь?
Фитц сглотнул. Спустя столько лет они опять ступили на ту зыбкую почву, соприкосновения с которой он всеми силами всегда избегал. На этой тропе он чувствовал себя до невыносимости неуверенно, она делала его совершенно беспомощным и вызывала настоящий страх.
— Я никогда ничего не ждал от тебя, и не жду сейчас, но пожалей моё бедное сердце и мою кровоточащую гордость: не заставляй меня говорить о том, что тебе давно известно и так, а так же о том, что тебе самому знакомо не понаслышке. Просто вспомни, почему сам когда-то исчез из жизни Молли и Баррича, и не объявлялся, пока последний был жив.
— Я не хотел всё разрушить, — озвучил неоднократно повторяемую самому себе причину Фитц. Он проговаривал её про себя так много раз в прошлом, что эти слова сами слетели с его губ — он даже не задумывался о них.
— Как и я. Но разве это единственная причина?
Нет. Фитц старался не позволять себе думать об этом, предпочитая видеть в собственном поступке благородство, а не трусость, но на самом деле, в те годы он куда больше боялся того, что все останется как есть, чем того, что своим появлением он всё испортит. Да, его возвращение в любом случае спровоцировало бы уйму неловкости и неудобств между ними тремя, но Фитц не был уверен, что оказалось бы хуже: разрушить семью Баррича и Молли, отобрав у того, кто заменил ему отца, любимую женщину, или наблюдать своими глазами за их счастливой семейной жизнью, осознавая, что для него там места не осталось…
Шут одарил его понимающей улыбкой полной печали и мягко коснулся кончиками пальцев его щеки. Потом, поддавшись минутной слабости, приник поцелуем к второй щеке Фитца и, задержавшись так лишь на мгновение, поспешно удалился вместе со своей лошадью, оставив его в саду одного.
Его удаляющихся шагов слышно не было, лишь всё более тихий топот копыт его коня. Шут ушёл, как и всегда после таких неловких и прямолинейных разговоров, когда сделать вид, что его чувств нет, было невозможно. Он со свойственным ему благородством и милосердием освободил Фитца от необходимости что-то отвечать. Потом он будет вести себя как ни в чём не бывало, будто этого разговора не происходило, а Фитц, как и раньше, вздохнет с облегчением и благодарностью и продолжит делать вид, что это и правда так. Что тот факт, что Шут иногда зовёт его собственным именем, ничего не значит. Что того эпизода, когда он сам назвал его Фитцем Чивэлом Видящим, тоже не было…
Его кобыла, о которой он совсем позабыл, и даже выронил ее повод, пощипывала траву неподалеку, а Фитц так и стоял потерянный и неподвижный. Ощущение лёгкой прохлады от поцелуя Шута жгло ледяным огнем полыхающую щеку. Пойманное в ловушку сердце в то мгновение резко остановилось, а потом зачастило с такой силой, что в груди стало по-настоящему больно.
Фитц приложил ладонь к щеке, испытывая неожиданно сильное и горькое сожаление от того, что это закончилось так быстро. Тепло собственной ладони сделало лишь хуже — оно в мгновение ока стёрло остатки ощущения, и тогда Фитц действительно по-настоящему почувствовал, что остался в саду один. Мягкие прохладные губы… Когда-то давно с такой же нежностью, трепетностью и безысходностью они касались пальцев Фитца, а потом их обладатель исчез из его жизни на долгие годы, показавшиеся вечностью. Фитц зажмурился. В тот раз ему не хватило смелости что-то предпринять, и он трусливо сбежал, в итоге потеряв своего Шута. Неужели теперь история повторится?
Фитц стоял крепко-накрепко смежив веки, пока под ними не замелькали звёзды. Это совсем не помогло. Не прочистило хаотично заметавшиеся в голове мысли, не успокоило отчаянно ноющее сердце, не прогнало непослушно взбунтовавшиеся чувства. Ощущение, что нужно срочно действовать хоть как-нибудь, иначе с последствиями бездействия он просто не сможет дальше жить, лишь нарастало.
Пробыв так ещё какое-то время, Фитц наконец обрёл решимость и необходимое ему понимание. Глубоко вдохнув и выдохнув, он открыл заслезившиеся от усердия глаза, поморгал, возвращая зрению чёткость, и, не забыв снова взять под уздцы лошадь, уверенно направился в сторону поместья. Хватит. Его ложь зашла слишком далеко.
Правда состояла в том, что Фитц был напуган. И дело было не только в уходе Шута — этот страх был ему уже знаком. Он испытывал его неоднократно в далёком прошлом. Да и в недавнем тоже, если быть с собой до конца откровенным. Это чувство всегда возникало, стоило Шуту сказать или сделать что-то, да даже просто посмотреть на него тем самым взглядом, ясно говорившем о том, насколько сильно он к нему привязан, точнее насколько сильно это чувство превосходит то, что находится в рамках любой дружбы.
Иногда этот страх возникал и без прямой провокации со стороны Шута. Иногда Фитц просто смотрел на него, когда Шут что-то рассказывал или напевал, когда улыбался ему, или когда сидел в соседнем кресле подобрав под себя ноги в очередной немыслимой позе, сонный и усталый, или когда играл с Би и его веселый смех раздавался звонким эхом по всему поместью…
Этот страх накатывал, раз за разом заставляя Фитца отводить от Шута взгляд. Фитц привык не обращать на это внимание. Он привык списывать свои реакции на обычное смущение и неприятие чего бы то ни было кроме дружбы в их отношениях. Он почти убедил себя, что испытывает отторжение. Что так проявляет себя его совесть, что ему просто неловко от того факта, что он не может ответить взаимностью на чувства столь близкого и важного ему человека, ведь окажись на месте Шута кто-то другой — кто угодно — на этом их общение и прекратилось бы, потому что это было бы слишком неловко и проще было бы просто вычеркнуть из своей жизни человека вызывающего эту неловкость. Но Шут был слишком дорог ему как друг, чтобы Фитц позволил этому встать между ними…
Так Фитц говорил себе. Так Фитц оправдывал те чувства, что испытывал, когда делал вид, будто ничего, кроме дружбы, между ними нет. Так Фитц обманывал себя много лет. Возможно так он мог бы обманывать себя и дальше, если бы страх перед потерей Шута не оказался сильнее страха перед тем, что вопреки его собственному желанию росло и крепло в его душе. Ведь он уже терял его. Шута не было в его жизни так долго, что теперь казалось невероятным, что Фитц вообще смог просуществовать без него всё это время. Он тосковал по нему отчаянно и неистово, и никакие радости его спокойной и вроде как безмятежной жизни не могли заполнить ту зияющую пустоту, что образовалась в его душе из-за его отсутствия.
Да, жизнь Фитца сложилась неплохо — опасные приключения, грозящие ему смертью и причиняющие уйму страданий, оказались позади; у него была семья, была жена, которая его безумно любила, и которую любил он; была кроха-дочь, на чье появление он уже даже не смел надеяться после всего, что пережил; были стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Фитцу не на что было роптать, и он был в каком-то смысле даже счастлив, несмотря на предыдущие лишения и потери. Вот только ничего из того, что он имел, по накалу радости не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал снова увидев Шута. Как бы он в последствии ни злился на него и ни обижался, в глубине души он был просто непозволительно счастлив только от того, что тот ещё жив и снова находится рядом.
Фитц не желал себе в этом признаваться. И потому что поначалу злился на него, и потому что признать подобное было немыслимо. Он всегда говорил себе — и даже однажды сказал Неттл, — что любил Шута не больше чем Молли, что его чувства к нему были совершенно иными, однако их сила, пусть и неизмеримая каким-либо образом, не превышала силу тех чувств, что он испытывал к своей жене. Но как тогда объяснить тот факт, что само присутствие Шута в его жизни, даже в худшие дни их отношений, делало его счастливее и полноценнее, чем он был в самые лучшие дни с Молли? Неужели их дружба значила для него больше, чем любовь к жене? Конечно, Фитц даже помыслить о подобном прежде не мог, пусть в глубине души всегда знал правду.
Фитц любил Молли. Ни одна женщина в его жизни не вызывала в нем таких же сильных чувств, как она. Опыт отношений, что у него были со Старлинг и Джинной, только подтвердил, что он и не способен был полюбить других женщин хоть вполовину так сильно, как когда-то полюбил Молли, поэтому возвращение к ней казалось ему чем-то правильным и естественным — тем, что ему было нужно и чего он желал. Он и вернулся к ней в итоге, и даже был в достаточной степени удовлетворён своей жизнью с ней. Фитц получил семью и покой — о большем он никогда и мечтать не смел… Но если бы тогда Шут остался, если бы Фитц был честен с собой и с ним, если бы ему хватило смелости повторить и осознать до конца те слова, что он сказал, когда Шут был мёртв…
Фитц запрещал себе вспоминать об этом и врал себе о причинах того отчаянного порыва в течение последних двадцати пяти лет. Это ведь было куда проще, чем признать, что то будущее, ставшее настоящим, которое он думал, что хотел для себя, на самом деле ему было больше не нужно. Если бы он хоть на секунду позволил себе об этом подумать, если бы хоть на мгновение по-настоящему допустил… Он и не позволял себе до сих пор.
Но теперь Молли больше не было на свете и вся их совместная жизнь осталась позади. То, что было, уже было, и этого не отнять, не изменить и не испортить возникшими сомнениями. И хорошее и плохое он сохранит в своей памяти и будет за это благодарен своей супруге. Но врать ему больше некому. Разве что себе, но сил на это уже не осталось. Да и желания тоже. Таких огромных и неподдающихся никакому контролю чувств, как к Шуту, Фитц никогда не испытывал. Даже манящий шёпот Силы, что в прежние годы преследовал его и днём и ночью, зовя слиться с бушующим потоком и навсегда потерять себя в нём, был менее соблазнительным и устрашающим. То, что он испытывал по отношению к Шуту — то, что он не позволял себе в полной мере испытывать и отталкивал всеми силами — было обжигающе прекрасным и настолько же пугающим и необратимым. Стоило хоть раз с этим соприкоснуться, и пути назад больше не было бы. И прежнего Фитца больше не было бы. Куда проще было отвергнуть это сразу целиком и полностью, чем позволить этой бездне поглотить себя без остатка…
Шут был в своих покоях. Как того и следовало ожидать, после их разговора он предпочёл спрятаться в своей комнате на некоторые время, чтобы привести себя в привычно невозмутимое состояние духа, прежде чем снова показаться на людях. Шут держал свои эмоции и чувства под жёстким контролем, не позволяя чему-то слишком личному и искреннему прорываться сквозь его маски наружу. Подобную откровенность и беззащитность он позволял себе лишь в обществе Фитца и, в последнее время все чаще, и в обществе Би. Фитц знал об этом, поэтому направился прямиком к его покоям, в надежде, что застанет его там.
На первый стук Шут не ответил. На второй, повысив голос, сказал, что не одет, и попросил неизвестного гостя зайти позже. На третий откуда-то из глубин его комнат послышался едва различимый раздраженный вздох. К пятому стуку дверь в покои, наконец, открылась и в проёме появился Шут в образе слегка недовольного, но вполне спокойного Шанса. Вопрос, уже готовый сорваться с его губ, но так и не озвученный, заставил его замереть на секунду с приоткрытым ртом, а потом выражение его лица изменилось и он лишь слегка удивлённо спросил:
— Фитц?
— Позволь мне войти, пожалуйста.
Когда Шут посторонился, пропуская его в комнату, вид его уже был лишь самую малость растерянным. Но стоило двери в его покои закрыться, как Фитц резко обнял его, и Шут растерялся уже по-настоящему.
— Прости меня, Любимый, я вёл себя как бессердечный идиот, — выпалил Фитц на одном дыхании, вцепившись в Шута мертвой хваткой.
Тот напряженно замер, а потом немного неуверенно вернул объятие. Действовал он куда нежнее и бережнее, чем Фитц, будто боялся отпугнуть его.
— Все в порядке, Фитц, — сказал он просто, не став ни спорить с утверждением о бессердечии Фитца, ни подтверждать его.
— Нет, не в порядке.
Шут давно смирился с тем, что Фитц порой так поступал с ним, и это заставляло его чувствовать себя ещё хуже. Не то что бы выдуманная им когда-то невзаимность давала ему право так себя вести, но отгородиться от собственных чувств, не поступив похожим образом с чужими, было бы совсем уж непосильной задачей для него, так что это вышло как-то само собой.
— Я сожалею, что позволил себе так жестоко и неуместно усомниться в твоих чувствах. Я не собирался вынуждать тебя снова признаваться в чем-либо, просто, мне наверное сложно поверить, что кто-то способен продолжать испытывать ко мне нечто подобное даже после стольких лет.
— Ох, Фитц, «подобное»? Хочешь сказать, что у тебя ещё с кем-то была такая связь, и тебе есть с чем сравнивать? — в голосе Шута послышалась мягкая насмешка. Видя, что Фитц так и не предпринимает никаких попыток отстраниться, предпочитая бормотать свои извинения ему в плечо, вместо того, чтобы взглянуть в лицо, он немного расслабился в его объятиях и ласково поскреб ему затылок.
Фитц не сдержал усмешки. Подтрунивания Шута слегка успокоили его перед предстоящим признанием, он глубоко вдохнул и выдохнул, а потом на одном дыхании выпалил:
— Я зову тебя Любимым не только потому, что это твое имя — я никогда не стал бы использовать такое обращение по отношению к тому, кого и правда не любил бы.
— О, я знаю, Фитц… И я ценю, что ты говоришь мне об этом, правда, но мы ведь оба знаем, что это немного отличается от того, что испытываю к тебе я? — вопреки своим словам, Шут мягко похлопал его по плечу, как бы говоря, что всё в порядке и большего ему и не нужно.
Фитц заставил себя сделать шаг назад. Он всё ещё держался за Шута и не желал его отпускать, но, как бы ему ни было страшно говорить то, что он собирался, для того, чтобы Шут ему поверил, он должен был смотреть ему в глаза — печальные янтарные глаза, полные любви и смирения с тем, что он никогда не получит желаемого. Фитцу нужно было исправить это, и быстро.
— Я знаю, что на самом деле означает то, что ты зовешь меня собственным именем, — торопливо начал Фитц. — Когда ты умер и я нёс тебя на руках прочь из подземелий Бледной Женщины, я буквально наткнулся на неё там. Она хотела, чтобы я ее убил, поэтому насмехалась надо мной и провоцировала. Она рассказала, что, умирая, ты кричал это имя. Она догадалась, что так ты звал именно меня, и чтобы сделать мне ещё больнее, объяснила, что именно это значит у твоего народа. Она оскорбляла меня и обзывала трусом за то, что я сам при жизни так ни разу и не осмелился сказать тебе, что чувствую, — Фитц тяжело сглотнул и стиснул плечи Шута ещё сильнее, возможно даже делая ему больно — сейчас было предельно важно, чтобы он его услышал. — Мне стыдно признавать это, но в своих попытках задеть меня эта ужасная женщина каким-то неведомым образом попала прямо в точку: я и правда был трусом. В итоге мне хватило смелости сказать это только твоему мёртвому телу, прежде чем предать его огню… Последнего, как ты и сам знаешь, я так и не сделал. Ты единственный человек, с чьей смертью я ни за что не мог смириться. Тогда мне казалось, что вместе с тобой умер и я сам. Так что я вернул тебя с того света… Но на этом вся моя храбрость кончилась. Стоило тебе ожить, как я снова испугался и повторить свои слова так ни разу и не осмелился. А потом ты вдруг исчез из моей жизни, и в смелости больше не было необходимости и смысла — она сделала бы меня лишь более несчастным и одиноким… Я не хочу снова потерять тебя из-за собственной трусости, Фитц. Ещё раз я этого точно не переживу.
Шут резко перестал дышать, его тело одеревенело.
— Как… как ты меня назвал? — дрожащим голосом переспросил он, когда воздух с судорожным вдохом вернулся в его лёгкие.
— Так же, как в тот день, когда едва не попрощался с тобой навсегда: Фитц Чивэл Видящий.
Растерянное неверие в глазах Шута было вполне оправданным, и от этого Фитцу становилось только больнее — это ведь он довел его до такого состояния. Это он раз за разом ранил Шута безжалостными словами и действиями, давая понять, что ему не стоит ни на что надеяться, или делал вид, что ничего не замечает. Это он всё испортил своими страхами и предубеждениями, в которых вообще не было никакого смысла. Поэтому именно он и должен был все исправить. Или по крайней мере исправить то, что осталось.
Щека Шута под его ладонью была почти нежной на ощупь. Этот красивый, совсем молодо выглядящий мужчина был привлекательнее многих женщин, пусть на них почти не походил. На самом деле он и ни на одного знакомого ему мужчину не очень походил — в конце концов Шут был не совсем человеком, так что его нельзя было оценивать по человеческим меркам. Тем не менее Фитц уже давно не сомневался в его половой принадлежности и был уверен в том, что он всё-таки мужчина, пусть никогда и не видел непосредственных тому подтверждений. Но это уже и не имело значения. Фитц слишком устал себе лгать. Ему было плевать, что Шут мужчина. Ему даже было плевать, что он красив, молод и строен, и что у него мягкая кожа и потрясающие тонкие пальцы, так естественно и правильно чувствующиеся в его грубых мозолистых руках, когда он держит его ладони. Всё это нравилось ему и порой завораживало, но не имело слишком большого значения. Важен был сам Шут, такой каким он был, со всеми его шуточками, ехидством и насмешками, с его весельем и лучистыми улыбками, с его добротой и сочувствием, с его упрямством и упорством, и невероятной смелостью. Важен был лишь этот человек, точнее, не совсем человек, но и это не имело значения. Его Шут, его Любимый, его Фитц, как бы невероятно и нелепо это ни звучало. Недостающая часть его души, без которой он всегда был немного неполноценным, неправильным, незавершенным. Только рядом с ним всё становилось на свои места и ощущалось правильным. Только когда он был рядом, Фитц был способен ощутить покой и мог по-настоящему радоваться и чувствовать собственную жизнь во всей её полноте. Его яркий, невероятный, ускользающий и таинственный «друг». Нет, прочь самообман — он всегда был ему много больше этого.
— У моей любви тоже нет границ. И я больше не стану обманывать ни тебя, ни себя, делая вид, будто они есть.
Губы Шута с поражённым вздохом приоткрылись ему навстречу. Он не закрывал глаз, пока они медленно склонялись друг к другу, но все равно не сдержал недоверчивого возгласа, когда их губы соприкоснулись, и лишь спустя несколько мгновений с отчаянным стоном опустил ресницы, отдаваясь во власть поцелуя. Фитц же не мог оторвать от него взгляда. Он целовал его неспешно, аккуратно и очень несмело, при этом чувствуя, что ничего более смелого в своей жизни ещё не делал. Никакие схватки с врагами и взаимодействие с непредсказуемыми, вредными и смертоносными драконами не пугали его так сильно, как то, что он сейчас делал. Отчаянно выстроенные им границы, прячущие его уязвимость, сейчас стремительно рушились, и пути назад — к тому, что было прежде, — больше не существовало. Но как же это было прекрасно. Настолько же, насколько пугающе. Казалось, время каким-то неведомым образом стремительно отмотало целые десятилетия в обратную сторону, и вот Фитц снова пятнадцатилетний мальчишка, впервые касающийся объекта обожания, умирает от страха и восторга, не имея ни малейших сил остановиться, и не знает, что с этим счастьем и восторгом делать. Неизменным и понятным оставалось лишь одно: это самое правильное, что он когда-либо делал, и человек перед ним — тот самый.
Особенное горько-сладкое очарование придавала поцелую та магия, что связывала их двоих. Благодаря ей Фитц не только был уверен, что Шут поймет это правильно, но и сам чувствовал его реакцию как свою. Всё неверие, удивление, боль и неописуемый восторг, что испытывал Шут. И слезы на его щеках и на губах. И, возможно, свои собственные тоже.
— Любимый.
— Фитц.
Шут не выдержал и рассмеялся, немного со всхлипами, потому что по его щекам продолжали течь слезы, но Фитц не винил его за это. Он аккуратно стирал их пальцами и целовал влажные щеки, тихо посмеиваясь вместе с Шутом, и продолжал шепотом звать его собственным именем, чувствуя себя одновременно ужасно нелепым и глупым, но и счастливым, как никогда в жизни. Он даже посмеялся над собой, отметив как глупо звучит собственное имя из его же уст, но Шут не согласился с ним, сказав, что ничего прекрасней этого в своей жизни не слышал, и Фитц продолжил нашептывать ему отданное имя несмотря на смущение...
— Думаю, это была одна из развилок, — много позже сказал Шут задумчиво.
Они так и стояли в объятиях друг друга на том же месте, только теперь на Шуте не было перчаток, и Фитц мягко перебирал его пальцы в своей ладони, наслаждаясь не только их близостью, но и той странной связью, что существовала между ними — благодаря ей все чувства обострялись и не отпускало ощущение внутренней и внешней гармонии, абсолютного единения и покоя. Губы обоих немного припухли от череды увлечённых поцелуев, а сердца наконец бились спокойно и почти в унисон.
— Уверен?
— Я почувствовал, что вероятности стали колебаться, когда ты завёл разговор о моих видениях. Теперь же, да, я уверен, что это была одна из развилок, потому что многие пути пропали, а взамен появились новые.
— И что же ты видишь теперь?
— Мне нужно время, чтобы как следует разобраться в новых тропах и понять, что именно там происходит, но думаю, я могу с уверенностью сказать, какие именно исчезли, — хитро улыбнулся Шут.
Фитц поднес его ладонь к своим губам и коснулся тонких пальцев. Это было так ново для них, и в то же время так естественно, как если бы он делал подобное всегда.
— Значит, в ближайшее время ты никуда от меня не денешься? — предположил он.
— Боюсь, что нет, — изобразил несчастную гримасу Шут, вопреки своим словам погладив его по щеке высвобожденной из хватки ладонью. — Теперь без веской на то причины я не смогу уйти. Мне просто не хватит на это сил, зная от чего придется отказаться.
— И всё же, я требую с тебя обещание, — сказал Фитц, посерьёзнев. — Твои видения многообразны и непредсказуемы. В любой момент ты можешь увидеть что-то и решить, что судьба зовет тебя куда-то, и что тогда делать мне?.. Поэтому я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не уйдешь от меня по какой-либо иной причине, кроме как при прямой угрозе жизни — твоей или нашей дочери. И что в любой другой ситуации, скажешь мне, и мы решим как поступить. В крайнем случае отправимся с тобой. Но не смей делать это в одиночку и бросать нас, понял?
Шут притерся лбом к его виску и прикрыл глаза.
— Хорошо, я обещаю. Только ради спасения жизни — твоей, моей или Би, когда другого выхода нет. В иных ситуациях будем обсуждать и решать всё вместе.
Фитц хотел поспорить касательно собственной жизни в этом списке, но знал, что Шут такого всё равно не пообещает, поэтому не стал настаивать — так уже было неплохо. По крайней мере у него оставалось право выбора, а неожиданное исчезновение Шута было очень маловероятно.
— И всё же любопытно, что же это было в будущем? Не мог же я и правда завести отношения с какой-то женщиной и тем самым спровоцировать твой уход!
Шут мягко пожал плечами.
— Может и мог… а может между нами возникло бы какое-то недопонимание, которое ни один из нас не решился бы обсудить достаточно откровенно, и в итоге мы разошлись бы. Может в Оленьем замке или в поместье поползли бы слухи, наподобие тех, что ходили о Томе Баджерлоке и Лорде Голдене когда-то, и ты бы снова оскорбился и разозлился, мы бы разругались и все привело бы к тому же итогу. Может быть что угодно, но нам уже об этом не узнать…
Фитц с неудовольствием признал, что такое и правда могло бы случиться — в том будущем, в котором он продолжил бы отрицать свои чувства к Шуту. Теперь же он принял их и отступаться от них ни в коем случае не собирался. Пальцы Шута в его руке, его прохладная щека под его губами, его расслабленная и немного пьяная от счастья улыбка — все это было так хорошо и уместно, что отказываться от этого было бы полнейшим безумием, кто бы что о них двоих ни сказал.
Где-то под окнами послышались голоса прислуги, вырывая их из прекрасного забвения, в котором не было никого и ничего кроме них двоих. Фитц с неудовольствием отметил, что времени, наверняка, прошло довольно много, поэтому ещё раз мазнул губами по щеке Шута и заставил себя выпустить его из своих рук.
— Нам нужно вернуться к нашей малышке. Мы уже обещали ей уроки истории и танцев.
Шут с сожалением отступил назад и натянул свои перчатки. Поправив несколько помявшуюся во время объятий одежду на себе и на Фитце, он лукаво подмигнул ему напоследок, развернулся и вознамерился выйти. Фитц остановил его, накрыв ухватившуюся за ручку двери ладонь своей.
— Ты не будешь возражать, если я зайду к тебе вечером? — неожиданно оробев, дрогнувшим голосом спросил он.
Шут наклонил голову, пряча улыбку.
— Я не буду возражать даже если в итоге ты решишь здесь задержаться.
Мгновением позже дверь распахнулась и Шут оказался в коридоре. Фитц последовал за ним, с тоской отметив, что за окном пока светло и вечер еще нескоро. Ещё никогда ожидание столь короткого временного промежутка не давалось ему так тяжело, но и само ожидание ещё никогда не было таким волнующим и полным предвкушения.
