Часть 7
23 ноября 2024 г., 12:55
Не прошло и нескольких дней после того, что Фитц про себя назвал «днем удивительных прикосновений», как произошло то, чего никто не ожидал. Спустя 25 лет старый недуг Шута вдруг снова дал о себе знать. Он же за прошедшие годы настолько успел отвыкнуть от этого, что не сразу придал значение первым признакам недомогания, вроде некоторой слабости и начинающейся головной боли. А когда за завтраком Фитц заметил пока лёгкую, но совсем несвойственную его жестам неуклюжесть, Шут даже легкомысленно пошутил, мол пусть порой и забывает об этом, но отчасти он всё же является человеком, и раз так, небольшое недомогание в его возрасте это хоть и непривычно, но вполне нормально.
Перестал он так думать ровно в тот момент, когда почти насилу съеденный завтрак уже через час стал настойчиво проситься обратно. В итоге нарастающая слабость и начинающийся жар вынудили его отказаться от идеи продолжать урок музыки с дочерью.
Фитц искренне не знал как реагировать. Нет, он, разумеется, тут же разволновался и, едва сдержав порыв подхватить Шута под руку, настойчиво проводил его в Синие покои отдыхать, но сам Шут был каким-то странным. Было заметно, что чувствует он себя неважно, и, судя по предыдущему опыту, в ближайшие несколько дней будет только хуже, что он с неудовольствием предвкушал, и в то же время он был не только до крайности растерян возвращением своей болезни, но и как будто даже немного воодушевлен этим фактом.
Когда Фитц, дав ему переодеться в удобные спальные одежды и уложив в кровать, спросил его в чем дело, Шут лишь покачал головой и улыбнулся. Потом, поняв, что Фитц не собирается удовлетвориться подобным ответом, немного помолчал, формулируя мысль, и сказал:
— Понимаешь, Фитц, прежде подобное всегда происходило со мной исключительно после того, как я совершал что-то важное и менял судьбу. То, что это снова повторилось после того, как я коснулся Би, означает, что что-то изменилось. Что я снова что-то сделал как пророк. Пусть в этот раз я совершенно не видел, что именно сделал, и не знаю к каким последствиям это приведет, я чувствую, что то прикосновение что-то пробудило во мне и в ней, а то, что сейчас происходит, лишь подтверждает, что мне не показалось. Это дает мне надежду, что я всё еще могу на что-то влиять и что-то делать для этого мира. Что я не бесполезен.
— Ты и так что-то делаешь: ты помогаешь мне растить и воспитывать Би — разве этого мало? — возразил Фитц недовольно.
Пусть сам он тоже порой страдал от скуки мирной жизни и в глубине души немного тосковал по былым приключениям, какими бы те ни были изматывающими и болезненными, ему всё же совершенно не нравились эти упаднические настроения Шута касательно собственной бесполезности в качестве обычного человека. В конце концов сам Фитц совсем не стал ценить Шута меньше из-за потери им пророческого дара, и его собственная призрачная и до крайности глупая тоска по давним временам тоже совершенно ничего не значила. Шут был нужен ему и без его пророчеств и видений. Уже сам факт того, что он снова был рядом, делал жизнь Фитца в разы лучше и прогонял его тоску, пусть в этот раз приключений Шут в неё не привнёс, как сделал это чуть более двадцати пяти лет назад, объявившись на пороге их с Ночным Волком хижины после долгой разлуки. Шут сам по себе был важен и очень дорог его сердцу, но Фитц никогда не умел говорить подобные вещи как подобает, и потому озвучил лишь самую очевидную из нынешних заслуг Шута — его помощь и правда была бесценна.
— Ты прав, друг мой: всё это время я делал именно то, что нужно, для нашей малышки. Просто… приятно получить подтверждение того, что я на верном пути, понимаешь? И то, что произошло несколько дней назад, особенно важно как для неё, так и для меня, пусть я пока и не понимаю до конца на что именно это повлияло. Но что-то точно изменилось…
Никто не умел вызывать в Фитце так много двойственных чувств, как Шут. Только он мог своими выходками заставить его сгорать со стыда и одновременно давится от смеха, веселиться и грустить, томиться от любопытства и всеми силами сдерживать его, чтобы не оттолкнуть вечно таящегося друга. Только Шут мог в то же время безумно раздражать его своими пророческими глупостями и убеждениями, и вызывать в свой адрес парадоксальную нежность. Фитц с большой радостью продолжил бы с ним спорить, чтобы выбить из его глупой головы все лишние бредни, но нехарактерная золотистой коже Шута бледность и то, как его поза неосознанно съежилась от появившегося озноба, заставили его сердце болезненно сжаться от сочувствия и желания помочь ему, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Поэтому вместо того, чтобы спорить, Фитц лишь потрогал тёплый лоб друга, отметил, что тот немного влажный, и, нахмурившись, поплотнее укутал Шута одеялами.
Отправленная за Ревелом Би совсем скоро вернулась вместе с управляющим.
— Учитель Шанс заболел? Мне послать кого-нибудь в город за лекарем? — поинтересовался тот немного беспокойно.
В дверях спальни маялась Майлд, с некоторым волнением посматривая в сторону уложенного в кровать гостя. Поймав суровый взгляд Фитца, она тут же стыдливо опустила глаза и больше их не поднимала, обратившись лишь в слух. Фитц испытал короткую вспышку раздражения, отметив, что Шут, на это раз в образе молодого, вежливого и обаятельного учителя Би, снова всех вокруг очаровал, завоевав симпатию большей части прислуги, из-за чего, наверняка случайно услышав о его болезни, ошивающаяся поблизости служанка прибежала хвостиком за управляющим, искренне заволновавшись.
Впрочем, в данной ситуации такое положение вещей было, наверное, только кстати.
— Нет, лекаря звать не стоит. У господина Шанса есть давний недуг, который временами даёт о себе знать. Через несколько дней его симптомы пройдут, но до тех пор ему нужен будет некоторый уход.
— Благодарю, но не стоит никого утруждать, — возразил Шут ровным голосом. — Я вполне способен позаботиться о себе сам.
Несмотря на бледность и испарину на лбу, выглядеть он старался вполне себе бодрым и почти здоровым. Фитц помнил, что Шут не любил выставлять собственные слабости напоказ и всегда старался держаться невозмутимо и безмятежно на людях, поэтому не собирался смущать его надзором со стороны прислуги. Делая вид, что поправляет одеяло, он незаметно скользнул рукой под него и нашел неестественно теплую ладонь Шута — с их особенной связью, контакт кожа к коже пусть и несколько расплывчато, но передал то, что в обществе чужих людей не могли слова, и Шут, успокоенный, ответил ему слабой улыбкой.
— Я и не прошу, чтобы кто-то присматривал за вами — я сам этим займусь, — сказал Фитц, больше обращаясь к присутствующим, чем к Шуту, после чего повернул голову к Ревелу: — Мне нужно, чтобы кто-то приходил менять здесь постель утром и вечером, и приносил воду для умывания с чистым полотенцем каждые несколько часов. Завтрак, обед и ужин для господина Шанса прошу приносить сюда. И достаточно воды для питья. Всё оставлять в гостиной, а в спальню без стука и дозволения не заходить. Только если ни меня, ни Би здесь нет, а господин Шанс долго не отвечает. Всё понятно?
Ревел кивнул и тут же направился раздавать распоряжения. Совсем скоро ушедшая с ним Майлд принесла кувшин холодной воды и полотенце, которое Фитц намочил и обтер им влажные от испарины лоб и виски Шута, едва горничная, не поднимая глаз, скрылась в коридоре.
— Фитц, оставь меня и займись своими делами — мне не нужно столько внимания, — запротестовал Шут слабым голосом. Выражение его лица было несколько смущенным.
— Даже если и нужно, ты всё равно никогда об этом не скажешь, — скривился Фитц и, поддавшись порыву, потрепал Шута по макушке. Потом излишне торопливо пригладил его волосы как было и направился к окну, чтобы открыть его и впустить в комнату немного свежего воздуха.
Фитц помнил, как тяжело болел в такие периоды Шут. А ещё, что он всегда делал это в одиночку, и Фитц за все эти годы ни разу толком о нём не позаботился. Даже в тот раз в горах, когда это случилось на его памяти впервые, и Шуту некуда было деваться, кроме как продолжать путь в том состоянии, в котором был, Фитцу то и дело приходилось перекладывать ответственность за него на своих спутников, хотя, как его друг, именно он должен был о нем позаботиться. А много позже, когда Шут в облике Лорда Голдена тяжело болел буквально через стенку от него, Фитц сначала этого не заметил, а потом позволил глупой ссоре и обидам взять вверх над долгом и привязанностью и оставил его одного. В последний же раз, когда это произошло, Фитц снова был вынужден оставить друга под присмотром другого человека, торопясь в Олений замок, докладывать о произошедшем на Аслеваджале Кетриккен. Если бы он бросил Шута переживать это в одиночестве и сейчас, под крышей своего дома, а сам пошел заниматься какими-то незначительными делами, он бы себе этого точно не простил.
Шут каким-то образом уловил по тону Фитца, что в этот раз он отступать не собирается, а значит, спорить с ним бесполезно, поэтому не стал тратить на это силы — он был не в том состоянии для подобного. Вместо этого он блекло улыбнулся примостившейся на краешке его постели Би:
— Не хочу тебя расстраивать, моя очаровательная любительница мёда, но такое состояние в будущем грозит и тебе. И каждый раз в итоге твоя кожа, глаза и волосы будут становиться немного темнее.
Би, как обычно, не стала реагировать на очередное шутливо-ласковое обращение, которое придумал в связи с её именем Шут — она уже успела попривыкнуть к его юмору. Некоторые обращения ей, если честно, даже немного нравились — несмотря на их неизменную забавность, они в то же время были довольно милыми и лучились теплотой. Задумавшись над словами Шута, она вспомнила, что неоднократно слышала от отца и от него о том, что он был очень светлокожим в детстве. Но вот о том, каким именно образом он так сильно потемнел с годами, как-то пока спросить не удосужилась. Теперь же Шут охотно поведал ей, что при рождении был совершенно бесцветным, в отличие от Би, чьи волосы и глаза все же обладали какими-то оттенками и насыщенностью. Он хохотнул, сказав, что тогда был совершенно лишенным цвета, и левый уголок губ отца слегка приподнялся в намёке на улыбку. У Би в голове вдруг промелькнули слова «Лишенный запаха», но она не смогла так сразу вспомнить, где именно слышала или читала это обращение. Может она натыкалась на него в каком-то из писем отца? Впрочем, сейчас это не имело значения.
— А это можно как-нибудь облегчить? — спросила она, безрадостно размышляя о том, как бы к такому подготовиться в будущем, раз уж это всё равно неизбежно.
— Не особо. Твой папа распорядился насчет основного: чистая сухая постель и одежда это именно то, что нужно, когда тебя подолгу лихорадит. А еще питье. С едой сложнее — трудно есть хоть что-то, но если совсем не есть, слабость одолевает ещё сильнее.
— А чай с ивовой корой ты пить пробовал? — спросил Фитц, пододвинув поближе к постели массивное кресло, и опустился в него, демонстрируя намерение задержаться тут надолго.
Шут одарил это действо пристальным взглядом, но никак не прокомментировал, вместо этого серьезно задумавшись над заданным ему вопросом:
— Признаться, уже и не помню — эти периоды всегда проходили как в тумане, да и давно это было. Хотя обычно у меня в эти дни ни на что не было сил, так что вряд ли я занимался завариванием чая.
В этом было что-то до боли печальное, что Шуту всегда приходилось болеть в одиночестве и о нём некому было позаботиться. Да, он зачастую сам отказывался от помощи, но вряд ли пришел к подобному без веской на то причины. И хотя Фитц, когда был болен или ранен, часто поступал так же, особенно в юности, потому что не любил, когда кто-то видел его слабости, он был уверен, что в случае Шута дело было не столько в гордости, как у него, сколько в полном отсутствии чувства безопасности. Из-за своей необычности, сильно бросающейся в глаза в детстве, и соответствующего этой необычности отношения к нему со стороны большинства людей, Шут привык никому не доверять, и потому всегда старался изолировать себя где-нибудь когда был беззащитен и слаб. И некому было даже заварить ему чай от жара или приготовить поесть…
В душе Фитца настойчиво засвербело желание исправить это. Подарить успокоение, безопасность и уют дома, где ему всегда рады, человеку, который этого был всегда лишён. Однако и чувство собственного достоинства, которое его друг всегда тщательно берег, ограничивая области допустимой помощи, Фитц подвергать испытанию не собирался, потому планировал предлагать ему свою поддержку осторожно и ненавязчиво, лишь в самых необходимых и естественных вещах, пусть сам с радостью поселился бы у его постели, пока он не выздоровеет.
— Значит, в этот раз мы попробуем ивовую кору, — сказал он, размышляя о наборе трав, что хранил у себя в комнате, и их свойствах. — А если не поможет, попробуем что-нибудь ещё.
Фитц не был уверен, правда ли от чая с ивовой корой Шуту становилось легче или тот лишь притворялся более бодрым, чтобы порадовать Фитца. Подвергать его поведение сомнению и выводить друга на чистую воду Фитц даже не пытался — это было вне правил, на которых строились их взаимоотношения уже многие годы. Тем не менее, чай он всё равно регулярно заваривал и следил, чтобы Шут его пил, и ему казалось, что большую часть времени руки и лоб друга были лишь слегка тёплыми, а не горячими, и лихорадило его вроде бы не слишком сильно. Конечно, дело было не только в чае. Сейчас Шут был в тепле и сухости, а не блуждал в холод по горам целыми днями, его постель и одежда, а так же воздух в комнате были всегда свежими, он регулярно ел и подолгу спал, и тосковать в одиночестве ему не приходилось — пока он бодрствовал, Фитц почти всегда приглядывал за ним и составлял компанию.
А ещё на время болезни Шута он велел горничным постелить ему в комнате для прислуги в Синих покоях. Услышав об этом, Шут посмеялся, сказав, что Тома Баджерлока, видимо, замучила ностальгия по тем временам, когда он был слугой и точно так же спал неподалеку от своего господина, и подобным образом он теперь пытается вернуться в те времена. Фитц на это лишь покачал головой, не удостоив его даже смешком. Он знал, что за юмором Шут прятал своё смущение от столь непривычной для него заботы, но болезнь немного притупила остроту его языка и сделала его шутки не слишком смешными, что он и сам понимал, так что было бы нечестно поощрять их сверх меры.
Решение поселиться неподалеку от болеющего друга было не только эмоциональным, но и разумным. Находясь в соседней спальне, Фитц мог слышать, если Шут слишком метался во сне ночью, и тогда вставал и заваривал ему двойную порцию понижающего жар чая и клал ему холодное полотенце на лоб. Туда же он уводил Шута два раза в день, пока горничные меняли влажную от пота постель и проветривали комнату. Пожалуй, лишь с переодеваниями и купанием Фитц Шуту совсем не помогал и даже не предлагал ему этого, зная, каким взглядом тот его одарит, услышав подобное. В остальном же Фитц облегчал его быт и скрашивал дни как мог. Даже свитки по Силе, что временами присылал ему для перевода Чейд, брал с собой в комнату Шута и занимался ими там, временами делясь интересными фактами со скучающим в постели другом.
Би тоже приходила довольно часто и подолгу сидела вместе с ними в те часы, пока Шут не спал, прилежно что-то вышивая или играя на дудочке. На второй день его болезни она без вопросов и напоминаний принесла с собой свой дневник сновидений и прочла ему свежий сон.
По мнению Фитца тот был коротким, странным и бессмысленным, но Би назвала сон «важным», и Шут отнёсся к нему со всей серьёзностью, как и всегда когда они обсуждали подобное. В этом сне ночной мотылёк долго летал над лесной поляной, дожидаясь рассвета, а когда солнце появилось на горизонте и его первые лучи коснулись поверхности серых крыльев мотылька, те вдруг заискрились яркими красками и он превратился в бабочку. У Шута после этой небольшой истории отчего-то засветились глаза, но на многочисленные вопросы ничего не понявшего Фитца он ничего не ответил.
Когда через несколько дней Шуту стало ощутимо лучше и кожа его зашелушилась, к удивлению всех троих оказалось, что вместо того, чтобы стать темнее, он, наоборот, стал чуточку светлее. Такого прежде никогда не случалось и Шут не имел ни малейшего представления, что это значит, но в тот момент, когда он осознал, что произошло, лицо его застыло и почти неуловимо опечалилось.
Фитц в это время с интересом разглядывал его слегка посветлевшие пальцы, присев рядом на постель. Подняв взгляд на шелушащиеся щеки, не сдержался, протянул руку и аккуратно потер одну, наблюдая как мелкие частички смуглой кожи осыпаются, а под ними открывается чуть более светлая. Казалось будто он измазался в чем-то, а теперь становится чище. Разочарованно поджатые губы Шута привлекли внимание Фитца. Прикосновение сказало ему ровно то же самое — Шут расстроен.
— Боишься снова стать очень бледным? — предположил он непонимающе.
Шут покачал головой, потом пожал плечами.
— Не знаю, даже не думал об этом пока… — ответил он, рассеянно соскребая пальцами слезающую кожу на руках.
— Тогда в чем дело? Почему такая реакция?
— Мне казалось, я разгадал сон Би, но, видимо, я ошибся, и это касалось всего-лишь моего окраса.
— Хм, и правда подходит, — удивленно хмыкнул Фитц, вспомнив детали недавно обсуждаемого при нём сна. — Хотя если бы ты стал темнее, это всё равно подходило бы — ты в любом случае изменился бы.
— Нет, всё не могло быть так просто! И это вряд ли столь важно, чтобы на эту тему снились сны…
Фитц во всём этом решительно ничего не понимал, пусть пару раз и слышал обсуждения пророческих снов Би. Его, наоборот, порадовало, что хоть что-то «исполнилось» так просто, без чрезмерно сложных аналогий. Хотя, признаться, и похоже было на простое совпадение. Он снова взглянул на поникшего друга и не придумал лучшего способа его отвлечь, кроме как выпалить:
— А мне нравится, что ты становишься светлее, а не темнее.
Маневр сработал — Шут удивленно приподнял брови.
— Прилкоп, конечно… «интересный» мужчина, — начал объяснять Фитц, — но я, честно, не представляю себе тебя полностью чёрным. Уж лучше если ты опять станешь бледным Шутом моей юности, чем Чёрным Человеком.
Шут рассмеялся.
— А ты всё ещё будешь со мной дружить? Даже если я снова буду совсем-совсем бесцветным и невзрачным и перестану всем нравиться? — поддразнил он, подражая собственным детским интонациям, но при этом как-то совсем не по-детски взглянув на него из-под прищуренных ресниц.
— Ну, мне ты всегда нравился, и цвет твоей кожи никогда значения не имел, — ответил Фитц, неожиданно смутившись под этим взглядом, и чересчур поспешно отвёл взгляд.
Тот упал на разглядывающую его с задумчивым выражением лица дочь. Бледная кожа, светло-голубые глаза, пушистые как одуванчиковый пух, практически белые волосы — и как он только не догадался, кто она такая, едва она появилась на свет? Это ведь было очевидно! Но да, он сказал правду: это не имело для него никакого значения, ни в отношении Шута, ни в отношении Би — их отличия лишь делали их более особенными и уникальными в своем роде. Хотя если бы эти их особенности ограничивались одной лишь внешностью и своеобразным складом ума, он был бы только счастлив. Просто потому, что мог бы меньше беспокоиться за них обоих.
Собственно, беспокоился он не зря. Стоило Шуту только-только восстановиться после болезни, как та ровно в том же виде настигла и Би. Фитц даже невольно порадовался, что к тому моменту успел испробовать на Шуте Ивовую кору и пару лечебных трав из своего «сундука убийцы» и убедиться в их относительной эффективности, потому как иначе заволновался бы ещё сильнее.
Бдение у кровати больной шло по похожему сценарию, с той лишь разницей, что не отходить от неё ни на шаг готовы были целых два человека, и девочку это стало даже несколько утомлять. По примеру обоих своих отцов, она не любила, когда её слабости замечали, и от излишне назойливой опеки отказывалась, отвоевав себе относительную независимость, вроде невмешательства в её водные процедуры и переодевание.
В остальное время девочка с показной неохотой разрешала то одному, то второму мужчине — чаще по очереди, но иногда и вместе, — за собой приглядывать и заботиться. На самом деле оставаться больной и беззащитной в одиночестве ей совсем не хотелось и было как-то тревожно, но и признавать это вслух Би не осмеливалась. К счастью, оба мужчины прекрасно понимали эту черту её личности, но и потребности её от них скрыты не были. Шут как никто другой, с раннего детства знал, каково это быть одному в таком состоянии, а Фитц из-за болезни и слабости дочери впервые через Силу смог ощутить её так, как мог ощущать других обладающих ей людей. Поняв, как сильно Би нуждалась не столько в лечении, сколько в утешающем и успокаивающем родительском присутствии и тепле, он стремился подарить их ей, компенсируя дочери как мог нехватку материнской ласки.
Ночью Фитц даже пару раз ложился рядом с ней, и по тому, с какой охотой спящая девочка подкатывалась и жалась к его тёплому боку, становилось очевидно, насколько она нуждалась во внимании и ласке родителя во время болезни. Обнаружив себя в таком положении поутру, она никогда ничего не говорила, а пару раз ставший тому свидетелем Шут, который приносил ей завтрак, ни словом ни жестом не показывал, что замечал ее полыхавшие не только от болезни, но и от смущения щёки. Только едва заметно улыбался Фитцу с добротой, но и толикой грусти во взгляде — не понять, то ли вспоминал о далёких временах, когда ещё жил с родителями, то ли о последовавших годах, когда его самого, страдающего от болезни, обнять и утешить было некому, и радовался за Би, что её не постигла та же участь.
