Часть 15
5 июля 2024 г., 18:47
— Ты совсем разума лишилась?!
С силой толкнув дверь в ее комнату, Ибрагим яростным вихрем влетел внутрь, заставив девушку подскочить от неожиданности.
— Он занес меч! — тут же выпалила она, не скрывая облегчения при виде визиря.
— Это тренировочный бой, женщина, — зашипел Ибрагим, — а ты влезла в мужскую схватку и, умница моя, помогла решить ее исход. Как ты вообще отважилась вмешаться в поединок Повелителя? Да еще против него?!
Она открыла рот и набрала воздуха, намереваясь что-то сказать. Но Ибрагим не дал ей такой возможности. Крепко схватив Александру за предплечье, он рывком подтащил ее к себе так, что теперь нависал над нею всем своим немалым ростом.
— Его отец, — он ткнул пальцем в сторону двери, — той же саблей снес бы тебе голову. Наш Повелитель милостив, — визирь со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, — но и он сгоряча мог бы покарать тебя за свое поражение. И как бы я тебя защитил? Ммм? Что молчишь?! — и он ощутимо встряхнул ее.
— Ты не зол, — вдруг проницательно подметила она, убирая свободной рукой волосы с лица, — я вижу. Ты напугать меня хочешь, Ибрагим?
С хлестким проклятьем выпустив ее предплечье, он уселся на тахту и скрестил руки на груди. Вздохнул и заговорил уже спокойнее:
— Я хочу, чтобы ты не лезла на рожон. Какого дьявола ты вообще подошла так близко, один из нас мог случайно задеть тебя! Ты…, — Ибрагиму пришлось перевести дыхание, — ты каждый раз испытываешь терпение человека, перед которым полмира трепещет, Александра.
— Я испугалась, — последовал честный ответ. Она вскинула на него глаза, — так испугалась, Ибрагим. Как забыть мне, что произошло в Рогатине? Лучше умереть, чем еще раз увидеть, как…, — она замотала головой, обхватив себя руками, точно вдруг ощутила холод.
Его острый взгляд зацепился за наспех перевязанную кисть. Раздраженно цокнув языком, он жестом велел ей сесть и принялся аккуратно разматывать белую тряпку.
— Что сказал султан? — стоически перенося процедуру, все же спросила Александра.
Ибрагим поджал губы.
— Удача благоволит тебе. Каким-то образом твоя выходка произвела впечатление на Повелителя.
— Какое?
— Много будешь знать, скоро станешь старой. Так на твоей родине говорят?
— Состаришься, — машинально поправила Александра.
Окончив перевязку, Ибрагим вдруг положил обе руки ей на плечи и впился в нее долгим пронизывающим взглядом. В темных глазах появилось странное выражение. Александра удивленно пискнула, оказавшись вдруг крепко притиснутой к его телу, в то время как он настойчиво завладел ее губами. Тот поцелуй не был груб, в нем скорее ощущалось собственничество. Прервав неожиданный поцелуй, он так и не выпустил девушку из объятий, продолжая сжимать хрупкое тело.
Как воин, он не мог не оценить ее реакцию, когда счет шел на секунды. Она не зажмурилась и не зарыдала, как сделала бы, по мнению Ибрагима, практически любая женщина. И, в порыве безрассудной смелости, не схватилась сама за саблю. Любой мужчина без особого труда выбил бы тяжелый клинок из девичьей руки. Она же мгновенно приняла единственно верное решение. И он бы даже выказал ей то восхищение, что теплилось в глубине его души… Если бы на месте Падишаха был любой другой противник. Ибрагим был готов вознести благодарственную молитву хоть Всевышнему, хоть Иблису за то, что она не подняла оружие против султана, наверняка подписав себе смертный приговор. Но даже такой выходки хватило, чтобы у него на секунду остановилось сердце. Благо, она не стала артачиться и убралась подальше от горячей руки Сулеймана.
А, как мужчина, он странным образом не ощущал горечи сокрушительного поражения.
***
Едва оказавшись на ногах, Падишах раздраженным жестом отбросил его руку. Взглянув на раскрасневшееся от напряжения, усталости и злости лицо Сулеймана, визирь низко склонил голову. — Моя вина, Повелитель, — он все еще безуспешно пытался перевести дыхание, от чего голос звучал прерывисто, — мне не следовало вновь браться за оружие. Я не владел собой. Отводя гнев султана от Александры, Ибрагим знал, что его риск минимален. То, что он совершил, было невероятной дерзостью. Однако визирь слишком хорошо понимал натуру своего господина. Блестящая реакция Ибрагима не раз спасала тому жизнь. Будучи выдающимся воином, Сулейман не мог серьезно покарать Ибрагима за бойцовские рефлексы. Слишком высоко он их ценил. — Эта рабыня всего лишь бывшая безграмотная крестьянка, Повелитель, — тем временем продолжал Ибрагим, — я сам отдам приказ наказать ее за дерзость. Все еще пылая праведным гневом от внезапно свалившегося на него поражения, султан бесцеремонно отпихнул визиря с дороги, широкими шагами двигаясь в сторону дворца. Селин-хатун, до сих пор сидевшая под навесом и пребывающая в прострации от развернувшейся перед ней бурной сцены, не была удостоена и мимолетным взглядом своего господина. Так или иначе, султан Александру не тронул. Минуты текли, превращаясь в часы, и Ибрагим начинал дышать спокойнее. Повелитель был известен как своей огненной вспыльчивостью, так и быстрой отходчивостью. И теперь, сидя за столом напротив султана, Ибрагим уже без излишних тревог наблюдал, как тот лениво болтает вино в кубке. — Если бы бой был настоящим, она спасла бы тебе жизнь, — нарушил тишину Падишах, все еще слишком увлеченный созерцанием того, как темно-красная жидкость плещется в его кубке. Ибрагим не без удивления уставился на него. — Я знаю, когда остановиться, Паргали. Я не зарубил бы тебя. И тебе это известно. Но будь на моем месте настоящий противник, она спасла бы тебе жизнь. — Александра-хатун вновь удостоена вашей милости? — аккуратно задал свой вопрос Ибрагим, вглядываясь в лицо Падишаха. — Какую женщину мы хотим видеть рядом, Паргали? — вопросом на вопрос отозвался тот. — Ту, что в решающую секунду бросит нам оружие, или ту, что останется наблюдать за нашим поражением, стоя в стороне? Вопрос так и повис в воздухе, оставшись без ответа. Обоим он был известен. Султан, наконец, отвлекся от бокала и посмотрел в глаза своему визирю прямым взглядом. — Поклянись, что ты уже касался этой рабыни. Приказ настолько огорошил Ибрагима, что тот не сразу нашелся с ответом. Спустя несколько долгих секунд он все же смог проговорить: — Я клянусь, Повелитель. Султан раздраженно нахмурился, сильнее необходимого сжав кубок в руке. Это не укрылось от проницательного взгляда Ибрагима, подмечавшего каждое движение своего государя. Она была желанна Повелителю. Его Александра. Та, что по своей воле отдала себя ему, Паргали Ибрагиму. Ему пришлось предпринять усилие, чтобы охватившие его чувства не были замечены. То были… Гордость? Триумф? — Как так вышло, что ты оказался прозорливее меня, Паргали? — медленно задумчиво продолжал Падишах, точно обращаясь к самому себе. — Что твоим глазам открылось то, чего мои не увидели? — Повелитель? — Имея такую спутницу рядом, можно и султана одолеть. А, Ибрагим? — вдруг с невеселой усмешкой завершил султан, со стуком опустив кубок на стол. Согласиться с тем, что говорил Падишах, было бы дерзостью. Продолжая таить чувства в себе, Ибрагим уперся взглядом в блестящую полированную поверхность стола. Тонкая рыжая русинка, взбалмошная девчонка на короткое мгновение незримой тенью встала между ним и султаном. Она не принадлежала ни одному из них. Падишах владел ею как рабыней, но не мог обладать. Гордость не позволит ему прикоснуться к той, что уже была с мужчиной. То была непреодолимая преграда. Ибрагим же обладал ею, но не владел. Ни как женой, ни даже как наложницей. И они оба были бессильны это изменить. — Мне кажется, хатун повредила руку. Иди взгляни, — и султан сделал такой знакомый властный жест, дозволяющий визирю удалиться. — Распорядиться, чтобы Селин-хатун привели к вам, Повелитель? — перед уходом на всякий случай осведомился Ибрагим. — Нет, Паргали. Я не хочу. Ступай.***
После того знаменательного дня Ибрагим принял решение, о невообразимости которого ещё долго шептались в его дворце. Сплетни коснулись даже его бостанджи, не говоря уже о рабынях. До сих пор между ним и Александрой существовала толстая преграда. Девчонка-наложница, как бы сильно он ей ни благоволил, была обязана, приходя, стоять за дверями его покоев и ждать дозволения войти. И одним приказом он уничтожил эту преграду. Отныне Александре было дано исключительное право входить в его покои свободно, не докладывая о своём приходе через слуг и не дожидаясь его дозволения. Он подпустил ее к себе настолько близко, насколько это было возможно. Лишенный семьи и материнской ласки ещё будучи совсем мальчишкой, Ибрагим не знал нежных слов. А вернее не привык их произносить. Хавса-ханым, его первая хозяйка и госпожа, не оставила следа в его сердце. Как бы женщина ни заливалась слезами, прощаясь с ним, ни клялась, что он стал ей все равно что родным сыном, семнадцатилетний Ибрагим даже не обернулся, покидая её поместье, чтобы теперь уже навсегда стать слугой тогда ещё будущего султана. Эта женщина долгих семь лет держала в стареющих руках его свободу. И этого Ибрагим не мог ей ни забыть, ни простить. Её забавлял хорошенький одаренный мальчик, отличавшийся незаурядным умом и жадной тягой к познанию. Но она не любила его. Она лишь благоволила ему. Юный Тео хорошо понял эту разницу. Поэтому последняя женщина, которую он беззаветно любил, была отнята у него в десять лет. Александра частенько бывала с ним ласкова. Она касалась лёгкими ненавязчивыми поцелуями его щёк, носа, лба. Льнула к нему, как кошка терлась о плечо, забиралась под руку, требуя объятий. Ей на колени можно было опустить усталую голову, гудящую после целого дня напряжённой безустанной работы и почувствовать, как тонкие пальцы усыпляюще гладят по затылку. Не ослабевало и воздействие её голоса на него. «Сирена» — думал Ибрагим с беззлобной ухмылкой, когда русинка начинала напевать очередной чужеземный мотив. Иной раз её песни были задорными, а иной раз — печальными, так что даже Великий Визирь склонял голову и прикрывал глаза, вздыхая. Ибрагим поддавался колдовскому очарованию этой женщины. Мимолетно касался губами ее руки. Гладил пушистые волосы. Доверительно соприкасался с нею лбами. Близость к ней стала неотъемлемой частью повседневной жизни. Вспыхивали между ними и горячие споры. Александра черпала знания из многочисленных книг, коих у нее было в достатке. Он же учил ее мыслить, подталкивая к выводам. Девушка со всем возможным вниманием выслушивала его доводы и разъяснения, нередко приводя свои собственные. Чаще всего им удавалось прийти к согласию. Но бывало и такое, что каждый из них крепко держался за свое мнение. И тогда летели искры. Впрочем, обладая неким внутренним чутьем, девушка никогда не переходила грань дозволенного. Прилежная ученица, Александра оказалась таковой во всем. На его спине уже красовались отметины ее ногтей, в то время как на её белом теле порой появлялись следы его несдержанности. Ибрагим уже не мог понять, как можно было предпочесть томных гаремных гурий этой бешеной соблазнительнице. Она дурманила и сводила с ума, сама при этом бросаясь в омут страсти с головой. Они тонули вместе, держась друг за друга. Но даже в дни, когда у неё были регулы, Ибрагим не отказывался от неё. Авшар-калфа тайком бросала на него неодобрительные взгляды из-под опущенных век. Визирь же лишь криво усмехался. Женщина, по-видимому, пребывала в железной уверенности, что он не был способен контролировать свою животную похоть. На самом же деле, он приказывал принести все возможные сладости, которые Александра уминала за обе щеки. Каким-то неведомым ему образом это облегчало её состояние. Он даже играл ей на скрипке, пока однажды девушка вдруг не прослезилась. На его расспросы ответила лишь просьбой играть ещё. А по тому, как она однажды прижала к животу подушку, он понял, что это состояние причиняло боль. Ибрагим никогда раньше не имел дела с женскими днями, настолько табуирована эта тема была для мужчин. «Занемогшую» наложницу было принято отстранять от хальвета на необходимый срок. Теперь же он поражался тому, как женщины умудряются всю жизнь с этим прожить. И укладывался рядом с Александрой, прижимая её спиной к своей груди и опуская ладонь ей на живот, осторожно гладя круговыми движениями. По тому, что девушка засыпала в его руках, он делал вывод, что поступал верно. Проживая каждый вечер и каждую ночь рядом с ним, Александра ни разу не заикнулась о законном браке. Ибрагим не относил себя к знатокам женской природы, но даже ему невозможно было поверить, что свадьба ни разу не приходила на ум влюбленной девушке. И Ибрагим был ей благодарен. За догадливость. А Падишах был верен себе. Желая безраздельно владеть своим рабом, он без сомнения любил его и проявлял заботу. Вместо родины даровал дворец. Вместо воли — власть. Девушки, что в виде исключения жили у него во дворце, тоже должны были воздать ему за лишение. Султан слишком хорошо знал законы своей страны. Никях был привилегией свободных. И государь был готов отдавать ему в распоряжение сколько угодно наложниц, закрывая глаза на возможных детей. Ибрагим мог превратить жизнь каждого муфтия в империи в сущий ад, но какой в этом прок? Стоило ему вновь задуматься о своём положении, как двойственность его неизменно сбивала Ибрагима с толку, внося раздрай в его душу. В государственной иерархии он уступал одному лишь Повелителю. Все паши и беи обязаны были склонять пред ним головы. Но кем он был рядом со знатными вельможами? Ни родового гнезда, ни громкого имени, уходящего корнями вглубь веков. Повелитель даровал дворец, а пожелает — отнимет. Всего несколько слов одного человека, и не станет ни печати, ни дворца, ни жизни. Ни Александры. Падишах владел всем. Как визирь он был практически всемогущ, и власть его лишь крепла. Но как человек… Был лишен всего. То была цена его стремительного вознесения. Так и быть тебе меж раем и адом, Паргали.***
Когда ему доложили, что Насух-эфенди требует аудиенции, Ибрагим нетерпеливо отложил бумаги, что до этой минуты занимали все его мысли. — Пусть войдет.
