Дороже власти

      Александра вихрем влетела в выделенную ей комнату и захлопнула за собой дверь, тут же врезавшись в нее спиной и тяжело дыша. Ее колотила мелкая противная дрожь. Сглотнув комок, она привалилась затылком к двери и прикрыла глаза. Девушка даже не замечала, как марает кровью белый плащ из тончайшей шерсти, безнадежно портя его. Что ей оставалось делать теперь? Лишь метаться по комнате из угла в угол, заламывать руки и ждать развязки, мучаясь неведением. Отлепившись от двери, она с размаху рухнула на постель, в сердцах ударив по ни в чем не повинной подушке. А картины произошедшего упорно вставали перед ее внутренним взором, заставляя холодеть.       

***

      Двумя часами ранее       Ибрагиму оставалось лишь теряться в догадках, что могло подвигнуть Сулеймана воспылать неожиданным желанием нанести ему визит. Была ли то косвенно выраженная благодарность за спасенную жизнь? Или же, что менее вероятно, попытка загладить инцидент с обвинениями в измене? Так или иначе, султан, очевидно, протягивал ему руку дружбы. Поход был объявлен удачным, воины славно поживились, раны затянулись, а предательство Чинара-паши осталось в прошлом. И теперь Повелитель пребывал в приподнятом настроении, с энтузиазмом глядя в будущее, где ждали новая слава и новые завоевания.       Восседая под специально сооруженным навесом на обитых шелком подушках напротив Падишаха, Ибрагим слушал его речи с легкой улыбкой на губах. Сулейман позволил себе короткий отдых от обсуждения дел государства и теперь охотно предавался воспоминаниям о сравнительно беззаботных днях, проведенных в Манисе. Им обоим всегда было что вспомнить.       — А помнишь, как мы на охоте в лесу заблудились, Паргали?       — Как не помнить, Повелитель? Мы же с вами до ночи по лесу блуждали.       — И ты смог разжечь костер.       — А вы вызвались собрать для него хворост, — отозвался Ибрагим, вспоминая охапку отсыревших палок, что принес ему шехзаде. Султан и визирь обменялись улыбками, оба припомнив эту сцену.       «А помнишь, а помнишь, а помнишь…». Воспоминания связывали их невидимой, но крепкой нитью. Девять лет минуло с тех пор, как шехзаде буквально назначил его своим другом так же, как позже назначит визирем. И Ибрагим, изначально с готовностью принявший новое «назначение», сам не заметил, как привязался к своему другу-повелителю. Этот человек был самим олицетворением власти и даровал свое признание ему, рабу из Парги.       — Повелитель, — мягко позвал Ибрагим, — однажды мы вернемся в Манису. Вместе. Когда весь мир будет у ваших ног. И можно будет отдохнуть.       Продолжая ностальгически улыбаться, султан закивал головой.       — Дай Аллах, Паргали. Дай Аллах.       Тем временем по приказу Ибрагима им принесли холодный шербет и закуски. Пока служанка, не поднимая глаз, расставляла принесенное на низком столике, султан не без любопытства осматривал еду.       — Что это, Паргали? — он указал на причудливого вида сыр, ломкий и зернистый на вид.       — Итальянцы называют это Parmigiano Reggiano, государь. Вкус у него исключительный. Отведайте.       — Вечно ты что-то выдумываешь, — беззлобно хмыкнул Падишах, тем не менее отломив кусок сыра и отправив в рот. — Хм… Достойно, — последовал вердикт.       — Попробуйте его с медом, Повелитель.       Распробовав сыр и другие закуски, Сулейман отдал приказ пригласить Селин-хатун. То была его очередная фаворитка, которой в этот день была оказана честь сопровождать Падишаха. В белокожей и голубоглазой блондинке можно было безошибочно угадать нордическое происхождение, что было редкостью даже для гарема султана. Сулейман умел ценить редких женщин, поэтому пожелал продемонстрировать Ибрагиму очередную диковинку.       — Пусть тоже отведает это, — так сказал султан.       Пока ждали наложницу, Сулейман вдруг удивил Ибрагима неожиданным вопросом:       — А кто из счастливиц нынче твоя фаворитка, Паргали? Не говори мне, что твое сердце и твоя постель пустуют.       — Повелитель…, — покачал головой Ибрагим, изображая улыбку.       — Ну, ну. Признавайся. Вечно слова из тебя не вытянешь.       Лгать не было смысла. Для султана не существовало запретных красных линий в жизни своего соратника. Любая рабыня в этом дворце могла рассказать ему про Александру, стоило лишь спросить.       — Вы пожелали никогда больше не видеть эту девушку, государь, — последовал уклончивый ответ.       Сулейман вдруг ударил ладонью по колену и так громогласно расхохотался, что вздрогнула служанка, стоящая неподалеку.       — Рыжая? Та рыжая наглая девчонка?       Ибрагим ответил кивком.       — А что-то в ней было, Паргали, — прицокнул языком Падишах. — Я счастлив, что мой подарок пришелся тебе по вкусу. Пригласи ее к нам. Ей давно даровано прощение. Не будь это так, сердце ее уже давно бы не билось, а воздух не наполнял легкие.       Делать нечего, пришлось послать за Александрой. По всей видимости, находящийся в самом благодушном настроении султан пожелал явить акт уважения, пригласив к столу как свою фаворитку, так и фаворитку своего визиря.       Селин-хатун явилась первой. Пока она подобострастно раскланивалась, султан то и дело бросал на Ибрагима лукавые взгляды. «Взгляни, какая женщина» — говорили его глаза. Повинуясь жесту своего господина, наложница присела по правую руку от него. А взгляд Ибрагима тем временем был прикован к невысокой фигурке, что плавной походкой двигалась в их направлении, сопровождаемая Авшар-калфой. Подскажи ей Аллах не натворить глупостей сегодня.       Едва заметным движением головы и глазами он показал девушке поклониться. Александра, словно прочитав его мысли, послала ему мимолетный насмешливый взгляд из-под опущенных ресниц прежде, чем склониться в практически образцовом поклоне, который даже Сюмбюль-ага нашел бы в наивысшей степени удовлетворительным.       Раздался ее мелодичный голос:       — Повелитель. Паша.       «Пошли Всевышний долгих лет жизни Авшар-калфе» — подумалось Ибрагиму.       — Ты очень изменилась, хатун. Я нахожу эти изменения в наивысшей степени положительными, — заговорил султан непосредственно с рабыней, окинув ее изучающим взглядом.       — Султан обратился к тебе. Отвечай. — Ибрагим попытался придать своему голосу строгости, не сводя настороженного взгляда с молчавшей Александры.       — Благодарю вас, Повелитель, — вежливо произнесла девушка, продолжая разглядывать землю у себя под ногами.       — Она может сесть, — милостиво дозволил Падишах, обращаясь к Ибрагиму, и потянулся к кубку с шербетом, утратив к рабыне интерес.       Следуя его знаку, Александра присела рядом, и тогда Ибрагим смог незаметно стиснуть ее ладонь, давая понять, что она держалась достойно. Она сжала его руку в ответ. Накануне визита ей был дан ясный приказ оставаться в женской половине дворца. Но, если она и была удивлена неожиданным приглашением, то не подавала виду. В ней не чувствовалось ни страха, ни даже волнения. Он понимал, что только ради него она сейчас являла собой образец скромности и покладистости.       Беседа за столом велась лишь между Ибрагимом и Падишахом. Женщины сидели молча, изредка поднося к губам кубки. Но если фаворитка султана откровенно скучала, то, Ибрагим был уверен, Александра ловила каждое слово. Он улыбнулся краешком губ.       — Я нашел одного венецианского мастера, Повелитель. Говорят, он искусный кузнец. Еще до нашего похода, я заказал у него несколько сабель. Три дня назад их доставили во дворец. Не желаете взглянуть? Одну из них я приготовил вам в подарок.       — Ты все думаешь, что европейские мастера лучше турецких? — притворно нахмурился султан. — Неси свои мечи. Взглянем на них.       Не скрывая любопытства, Александра разглядывала длинные острые сабли, чьи лезвия так смертоносно блестели в солнечном свете. Взяв одну из них в руку, султан несколько раз повернул ее, оценивая вес, качество стали, остроту лезвия.       — Неплохо для европейца, Паргали. Однако, каковы они в бою?       — Мне еще не доводилось их испытать, Повелитель, — качнул головой Ибрагим.       Глаза Падишаха вспыхнули опасным огнем. Ибрагим понял, что за этим последует еще до того, как слова были произнесены. На миг он пожалел, что вообще поднял эту тему.       — Так испытаем же их. Разомнемся?       Отказ не допускался. Султан обожал боевое искусство. А Ибрагим был одним из лучших его бойцов. Не забыть ему было, как юный шехзаде безжалостно гонял его по тренировочной площадке, не давая ни капли пощады. «Враг не пожалеет тебя, Паргали» — любил он говорить. И был прав.       Женщинам было дозволено остаться и посмотреть поединок. Оставшись под навесом одни, они обменялись взглядами. На лице у Селин-хатун отчетливо читалось превосходство одной более удачливой женщины над другой. «Я фаворитка Повелителя» — как будто молча говорила она. Александра отвечала прямым холодным взглядом, в котором плясали насмешливые искорки. «Если бы я пожелала, и твой султан был бы моим». Молчаливая схватка наложниц пусть и не оставляла кровавых следов на теле, но порой могла быть не менее ожесточенной, чем битва мужчин.       Первый удар железом о железо заставил женщин сконцентрировать все свое внимание на начавшемся поединке.       Бойцы непрестанно двигались, кружа и выискивая слабое место у противника. Ни один не спешил атаковать, выжидая, привериваясь. Голубые глаза султана пытали огнем азарта и предвкушения, тогда как лицо Ибрагима оставалось сосредоточенно-непроницаемым.       Если Падишах замечал любые попытки поддаться и уступить, он неизменно впадал в ярость. «Моим недругам безразлично, что я Падишах» — непрестанно повторял он, — «Как я могу достойно тренироваться, если мои лучшие воины не бьются со мной в полную силу? Одолеешь меня, значит, ты это заслужил». Ибрагиму было известно правило. А любую намеренную слабину султан мгновенно раскрывал, зная, кто из его воинов чего стоит. И теперь победить мог любой из них. Он спиной чувствовал взгляд Александры, который, обладай он такой силой, уже прожег бы в нем дыру. Почему, Иблис ее раздери, она не ушла? Зачем осталась смотреть? Каково это будет потерпеть поражение у нее на глазах? Все его мужское нутро восставало против этой мысли. Он до скрипа стиснул зубы, крепче сжимая рукоять.       Наконец, Сулейман бросился. Рывок был стремительно-резкий, сабля смертоносно сверкнула в лучах полуденного солнца. Александра подскочила в ужасе, до боли стиснув руки перед собой. Но она даже не успела крикнуть. Сабля в руках Ибрагима рванулась вверх, парируя удар. Все произошло настолько быстро, что вспышки молнии хватило бы, чтобы осветить всю сцену.       Падишах не переставал наносить удар за ударом. Каждый раз Александра сжималась, но клинок визиря, казалось, был повсюду: каждая атака султана была отбита.       Сам же Ибрагим поначалу не спешил нападать, с виду сохраняя хладнокровие в отличие от все более распалявшегося Сулеймана. Он выжидал. Ошибки, неосторожного движения, секундного отвлечения.       Бой между тем становился все яростнее. Лязг металла слышался чаще. А дыхание сражающихся становилось тяжелее.       Визирь все же успел предпринять несколько дерзких попыток атаковать Падишаха, но его выпады были не более удачны, чем султанские. Противники не уступали друг другу ни в физической силе, ни в ловкости, ни в искусстве владения клинком. Исход боя должен был решить либо случай, либо ошибка одного из них.       В один момент султан сделал отвлекающий выпад, а затем обрушил всю мощь удара на саблю в руке Ибрагима. И та вылетела из крепкого захвата. Не давая опомниться, Сулейман одним точным пинком отшвырнул выбитое оружие подальше и, разгоряченный схваткой, забывшись, нанес визирю мощный удар в челюсть, свалив его на землю. Ибрагим успел заметить занесенный над головой клинок.       — ИБРАГИМ!!!       Визирь не успел ничего понять. Обернувшись на вопль, он увидел, что сабля, отброшенная султаном, вновь оказалась в пределах его досягаемости. Рука сама схватила оружие, и клинок Падишаха с громким лязгом ударился о выставленный блок. Ловкая подсечка, и с громким проклятием султан полетел на землю, в то время как визирь успел вскочить. И теперь стоял с клинком в руке над распростертым на траве Сулейманом, тяжело дыша.       Вскинув голову, он встретился с расширившимися в ужасе глазами Александры, оказавшейся вдруг так близко. Настолько близко, что были различимы едва заметные веснушки на побледневших щеках.       Ибрагим несколько раз моргнул. Пришло запоздалое понимание: она бросила ему выбитое оружие.       Следя за схваткой, девушка сама не замечала, как покинула навес и постепенно, шаг за шагом приближалась к сражающимся. Понемногу к страху стало примешиваться восхищение. Прежде не доводилось ей бывать свидетельницей такого зрелища. Это были не деревенские парни и не татарские разбойники. Это были воины. Четко отточенные движения, звериная грация и мощь. То, что Ибрагим вытворял с клинком, казалось ей немыслимым. И сердце теперь замирало от желания его победы. Азарт передался и ей, охватив разум. Но стоило ей увидеть острую саблю, занесенную над Ибрагимом, как ужас овладел ею, пронзив каждую клеточку тела. В мозгу вспыхнуло воспоминание о том, как татарская шашка точно так же взлетела над головой ее отца, чтобы спустя ужасное мгновение обрушиться на нее, разбрызгивая кровь. Издав пронзительный крик, стрелой кинулась вперед и пихнула к нему тяжелую саблю, валявшуюся под ногами. Безупречно наточенное лезвие рассекло ей руку, но, охваченная паникой, она даже не ощутила этого.       Ибрагим с величайшей осторожностью помогал султану встать, но глаза его при этом исподлобья буравили рабыню отнюдь не благодарным взглядом. «Поди прочь» — одними губами приказал он.       Ни словом, ни жестом не возразив, Александра поспешила выполнить приказ.