Танцы с ликорисом в волосах

      Мори, честно говоря, не помнил, как добрался до дома после ночи. Помнил только, что они проснулись на пляжу, все грязные и уставшие, но такие счастливые. Кобо обнял Кадзуми и повёл её по пляжу гулять, иногда целуя её, совершенно не стесняясь друзей. Котаро и Мори проводили их глазами и повернулись друг к другу. «Надеюсь, они придут домой», — сказал Котаро. Мори промолчал, только неопределённо пожал плечами. Придут, куда денутся.       Они с Котаро побрели по пляжу. Исака пинал песок, заставляя его взлетать в воздух и рассыпаться. Мори смотрел на это, и ему нестерпимо хотелось нырнуть в эту песчаную завесу. Однако при любой попытке побежать его начинало мутить. Поэтому оставалось только идти — по возможности, как можно прямее — и надеяться, что он дойдёт до дома.       Он не помнил толком, где они расстались с Котаро. То ли на обычном перекрестке, то ли чуть дальше. Может, они вообще расстались на самом пляже. Чёрт его знает. В воспоминаниях после очередной песчаной завесы ничего не было.       Поднявшись с постели, Огай сел, ожидая, что заболит голова. Но никаких привычных для похмелья чувств не было. Он не чувствовал себя разбитым, у него не болела голова. Во рту, правда, было сухо, но это было скорее неприятно, чем ужасно. Мори удивился, однако решил не придавать этому значения. Должно быть, симптомы похмелья в книгах и фильмах для взрослых, которые показывали по телевизору после десяти вечера, были сильно преувеличены.       Он поднялся и пошёл в ванную, надеясь, что Нацумэ-сенсея нет дома. Мало ли, может, вызвали на работу откачивать коллег после вчерашнего вечера. Огай и его друзья явно были не единственными, кто вчера напился. Быть не может, чтобы взрослые не накидались в хлам, особенно в такой важный для них вечер. Мори хмыкнул, попытавшись представить себе Нацумэ-сенсея в похмелье. Он вообще никогда не видел наставника пьяным, но представлять его таким оказалось достаточно забавным. Может, Нацумэ-сенсей сам сейчас страдает и не будет слишком мучить его нравоучениями и лекциями?       Его надежды, впрочем, не оправдались: на кухне были слышны звуки приготовления завтрака. Мори вспомнил, что сегодня выходной, поэтому все наверняка отлёживаются дома и помощь им не нужна. И, судя по всему, Нацумэ-сенсей также чувствовал себя прекрасно, раз уж был в силах готовить завтрак. Тоже не самая приятная новость — ничего личного, учитель. Стало немного тоскливо, но не слишком. Огай, в общем, знал, на что шёл, когда отправлялся пить с друзьями.       Умывшись и переодевшись в домашнюю одежду — а заодно и удивившись собственной ловкости и умению переодеваться в пижаму даже будучи пьяным — Огай пошёл на кухню. Чем быстрее он поговорит с наставником, тем быстрее порка закончится.       Наставник на кухне выглядел нарочито занятым. Мори, наверное, должен был испытать хоть какую-то вину перед ним, но он ничего не ощутил. Он не жалел ни секунды о том, что пошёл пить с друзьями. Вообще-то он с самого начала говорил, что не хочет присутствовать на том вечере. Если бы Нацумэ-сенсей хоть иногда прислушивался к его желаниям, может, он бы себя так не вёл.       Наставник тем временем домыл что-то и, вытерев руки, повернулся к нему. Мори сел за стол и поставил локоть на него, подпирая голову. Глаза Нацумэ-сенсея так и говорили, что он ждёт извинений.       Некоторое время между ними царило молчание. Наставник ждал, а Мори не собирался заговаривать первым. Если так подумать, он вообще никогда не извинялся до наказания. — Ну и? — Нацумэ не выдержал первым. Как обычно. Огай в ответ пожал плечами. — Ничего не хочешь мне сказать? — Доброе утро, — хмыкнул Мори.       Губы Нацумэ-сенсея сжались в тонкую полоску, однако Огаю это не проняло. Он не жалел о том, что сделал. Ему это было нужно. — Доброе утро, — Нацумэ-сенсею удалось справиться с гневом. — Есть будешь?       Мори пожал плечами и кивнул. Наставник повернулся и стал накладывать в тарелки рис. Огай наблюдал за ним со странным спокойствием. Он даже сам удивился. Обычно Мори страшился наказания, но теперь ему почему-то было всё равно. Должно быть, потому что наказание страшно лишь тогда, когда ты по-настоящему виноват.       Нацумэ-сенсей поставил тарелки на стол и смерил его тяжёлым взглядом. Мори взял палочки и приготовился есть. Он знал, что этим раздражает наставника ещё больше, однако сейчас ему было плевать. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — опять заговорил Нацумэ-сенсей.       Огай подавил порыв закатить глаза и спокойно ответил: — Я сбежал с того вечера, нарушив все правила. — Нет, не только, — покачал головой наставник. — Ты напугал меня, Огай. Я ведь даже не знал, где тебя искать.       «Вы и не пытались, — подумал Мори, взглянув на опекуна. — Ведь правда не пытались, так, учитель? Вы знали, что так или иначе я приду домой, потому что мне больше некуда идти. И потому мною можно помыкать как угодно, верно? Можно заставлять меня ходить туда, куда мне не хочется, можно отчитывать меня за малейшие ошибки и неудачи, верно? Конечно. Все взрослые так делают…»       Наверное, будь он младше, он бы высказал всё, о чём сейчас думал. Однако теперь Мори лишь кивнул и безразлично сказал: — Простите, учитель.       Нацумэ-сенсей вздрогнул как от пощёчины. Он явно не ожидал вновь услышать это обращение от воспитанника. Огай использовал его намеренно, зная, какую боль причинит Нацумэ-сенсею, напомнив о его провале год назад.       И это сработало даже больше, чем он рассчитывал. Наставник развернулся, сел на стул и взял палочки в руки. Он разом перестал выглядеть недовольно и строго и теперь смотрел в свою тарелку немного растерянным взглядом. Мори посмотрел на него и вдруг понял, что жалости не испытывает. — Ты на домашнем аресте, — наконец сказал Нацумэ-сенсей. — Никаких прогулок с друзьями. До школы и домой.       Огай лишь кивнул и принялся есть. Внутри него вдруг расцвело что-то такое, чего он сам испугался. Оказалось, что если обращаться к учителю именно так, то можно избежать более серьёзного наказания. Очевидно, подобное обращение заставило опекуна вспомнить о том, что было, когда он в последний раз выпорол Огая, злясь, и он изменил наказание на более мягкое.       Этим можно пользоваться.       Мори отметил это про себя мельком, как если бы отмечал время. Потом он принялся с аппетитом есть. Домашний арест для него фактически не был наказанием, поскольку он в любой момент мог сбежать из дома и отправиться гулять с друзьями. Нацумэ-сенсей становился старше и спал уже не так чутко. Ночью можно было с большей вероятностью выскользнуть из дома и вернуться назад незамеченным, чем Мори активно пользовался. — Там, кстати, письмо от Юкичи пришло, — сказал вдруг Нацумэ-сенсей. — Я положил его тебе на стол. — Спасибо, — кивнул Мори, улыбнувшись.       Писем от Юкичи он всегда ждал с нетерпением. Фукудзава часто писал ему, и Мори охотно отвечал. Они болтали об уроках, об учителях и общих знакомых; о книгах и фильмах (как правило, Огай пересказывал Юкичи, что показывали в кинотеатре, пока Фукудзава кусал локти от зависти — во всяком случае, Мори так себе это представлял), о том, что они посмотрят летом, когда Юкичи приедет домой; о своих планах на будущее, о мечтах и желаниях.       Письма были диалогом, который они вели с большими паузами, но тем не менее с большой радостью. Чем больше была пауза, тем сильнее была радость от полученного письма. Мори не сомневался, что Юкичи чувствует то же самое, просто он почему-то считал, что это следует скрывать. Сам Огай радовался преувеличенно громко, считая, что это может быть его главным оружием. Ранить можно лишь секретами. Когда всё на поверхности, ранить невозможно.       Нацумэ-сенсей по-прежнему сидел недовольный и растерянный, не зная, как теперь подступиться к Мори. Однако Огаю было плевать. Его уже целиком захватило письмо Юкичи. Они с ним обсуждали новый комикс, страницы которого Мори вырвал и тайком отправил Фукудзаве вместе с письмом. Юкичи в прошлом письме делал вид, что сердился, однако Огай между строк прочёл его настоящие эмоции: Фукудзава был рад прочесть что-то подростковое и лёгкое. В конце концов, даже несмотря на своё образование и свой характер, Юкичи оставался подростком — таким же, как сам Мори.       Доев, Огай поднялся и отправился мыть посуду. Нацумэ-сенсей остался сидеть за столом, силясь доесть свою порцию, и Мори поймал себя на мысли, что теперь они словно поменялись ролями. Сейчас наставник выглядел как провинившийся ученик, тогда как Огай был уверенным в себе взрослым. Поразительно, как небольшое обращение может разом изменить расстановку сил.       Мори уже давно замечал, что некоторые слова могут оказать на людей большое влияние. Если правильно подобрать фразу и момент, то можно воспроизвести нужную ему реакцию у любого человека. Это всё равно как рыбалка: при правильной наживке и должном терпении в определённый момент времени можно выловить отличную рыбу, из которой потом можно сделать прекрасный ужин. В случае со словами добычей были эмоции, которыми Мори упивался не хуже хорошей жареной рыбы.       Вытерев посуду, Огай направился к себе, поблагодарив Нацумэ-сенсея. Наставник посмотрел на него несколько странным взглядом, но кивнул. У него хватило сил сделать вид, что всё в порядке, хотя Мори видел, что для него это было непросто. Наверное, будь Огай младше, он бы попытался хоть как-то сгладить это. Но теперь Мори ничего не ощутил. Никакой жалости, даже сочувствия. Нацумэ-сенсей это заслужил. Пусть хотя бы немного помучается так же, как вчера мучился на вечере сам Мори.       Поэтому Огай даже не попытался что-то сказать ему. Он просто направился к себе, оставив Нацумэ-сенсея сидеть на кухне и пытаться доесть завтрак, хотя наставнику едва ли кусок в горло лез.       Письмо, о котором говорил Нацумэ-сенсей, действительно лежало на столе. Мори взял его в руки и повертел конверт. Адрес был написан немного корявым почерком Фукудзавы. Самураи редко писали, наверное, он постоянно отвыкал от этого.       Может, Огаю потом и хотелось бы сказать, что у него сразу возникло неприятное ощущение, когда он посмотрел на конверт. Ведь так всегда говорят в книгах? «Он сразу ощутил странное предчувствие, говорившее ему о том, что письмо читать не стоит, что никаких добрых вестей оно не принесёт». Но Огай тогда ничего не почувствовал. Письмо как письмо, ничего необычного.       Взяв маленький ножик, Мори разрезал плотную бумагу конверта. Письмо выпало из него, легонько шурша. Огай перехватил листок в последний момент: письмо едва не соскользнуло со стола.       Ощупав бумагу, Мори наклонился и вдохнул запах письма. Оно пахло деревом и благовониями, призванными перебить запас пота, усталости и жестокости, — типичный запах самурайской школы. Огай выждал немного, как делал всегда, затем развернул листок и принялся за чтение.       «Дорогой Мори,       Прости, что не писал так долго. У меня недавно было важное соревнование, и я усердно готовился к нему.       Знаешь, в моей жизни произошло так много всего! Я выиграл то соревнование, но это было не главное. Главным было то, что в финале я встретил довольно серьёзного противника. Мы дрались так долго! Ещё никогда сражение не было для меня таким сложным — и таким интересным! Мой противник оказался по-настоящему сильным, и я наслаждался каждой секундой боя, хотя ужасно устал под конец.       Мы познакомились после турнира. Его зовут Фукучи Очи. Он учится в другой самурайской школе, но теперь мы часто пересекаемся: после турнира наши школы начали сотрудничать.       Знаешь, с ним довольно интересно. Очи постоянно придумывает какие-то проделки и проказы — совсем как ты. Но он никогда не попадается! Наверное, я должен написать «мы», потому что он обычно подговаривает меня участвовать в этом. Думаю, мне стоит быть осторожнее, иначе меня могут поймать. Это явно не станет плюсом для моей репутации лучшего ученика, как думаешь?       Мы с Очи любим сидеть на дереве и смотреть на закат. Иногда Очи приносит чай и моти, но чаще он не рискует. Мы просто сидим и смотрим вдаль, ждём, пока солнце сядет. Знаешь, закат — это всегда так красиво. Небо окрашивается в такие потрясающие цвета, и кажется, что ты попал в мангу. Забавное сравнение, правда? Я не умею говорить лучше. Постарайся представить себе самый прекрасный закат, который ты только можешь, Огай. Я знаю, ты можешь это сделать.       Я раньше смотрел на закат один, когда было время. А теперь я не пропускаю ни одного дня, потому что Очи всегда прибегает и зовёт меня смотреть на солнце. Даже если он не занимается со мной в школе в тот день. Всё равно приходит и тянет меня на то дерево. Я уже и не сопротивляюсь. Мне и самому хочется увидеть, как будет заканчиваться день.       Мы с ним можем сидеть так очень долго. Знаешь ведь, даже если солнце уже зашло, ещё какое-то время светло. Как думаешь, почему так? Я спросил у сенсея, но он сказал мне не забивать голову такими вещами. Самураю ни к чему знать это… Напиши мне, пожалуйста, если ты знаешь.       Так вот, о чём я говорил?.. Мы с Очи часто сидим на дереве и смотрим на закат. Он иногда кладёт руку на мою ладонь и держит её. Ну, знаешь, на улице всегда прохладно вечером, вот он и греет меня. Он настоящий друг, правда? Мне всегда очень спокойно с ним. И я однажды понял, что даже не столько заката жду, сколько того, что буду с ним сидеть на дереве. Знаешь, так я чувствую себя… умиротворённее.       И всё равно мне чего-то не хватает.       Огай, ты когда-нибудь целовался? Каково это? Что вообще надо делать? Я не хочу спрашивать у сенсея, мне кажется, что он рассердится на меня за такие вопросы. Поэтому я спрашиваю у тебя. Если ты целовался, то каково это? А если нет, может быть, ты об этом в книгах читал или в фильмах видел? Как это? Приятно или не очень?       Не знаю, зачем я спрашиваю такое. В последнее время, Огай, меня волнуют очень странные вещи вроде поцелуев и закатов. Не для самурая это, верно? Тогда почему это меня так волнует?       Не говори об этом Нацумэ-сенсею, пожалуйста. Я не хочу заставлять его переживать за меня. Вдруг я чем-то заболел? Если так, то ты не переживай, Огай. Я вылечусь сам. Настоящие самураи долго не болеют — так говорит мой сенсей.       Я хочу познакомить тебя с Очи. Думаю, вы друг другу понравитесь.       Как у тебя дела? Как учёба? Передавай привет своим друзьям и Нацумэ-сенсею. Я надеюсь, у вас всё хорошо и вы не ссоритесь. Если что, пиши мне. Я постараюсь тебе помочь.       Твой друг,       Фукудзава Юкичи»       Пальцы сжали бумагу сами собой. В голове гулко застучала кровь, а сердце, напротив, словно ушло на задний план, перестало работать вовсе. И в душе было пусто, так пусто, точно все чувства затянуло куда-то глубоко внутрь, чтобы он не сошёл с ума.       Мори выронил письмо. Оно спланировало слишком медленно, даже театрально. Так не должно было быть. Письмо должно было упасть, как камень, которым Фукудзава только что уничтожил его душу. Но бумага никогда не упадёт так же, как тяжёлый камень. А вот слова могут. Слова могут вылечить, осчастливить. И они же могут сделать жизнь адом.       В аду было пусто.       Боль пришла позже, намного позже, спустя долгие секунды. А когда она пришла, Огаю захотелось кричать. Ему хотелось орать и бить стены, швырять книги и тетрадки, переворачивать мебель. Ему хотелось драть на себе волосы, царапать самого себя до ужасных полос от ногтей, до алой крови.       Он не сделал ничего из этого. Но он знал, что если он вот так и будет стоять, если сейчас пойдёт и сделает вид, что никакого письма не было, то просто разорвётся от боли. Сердце не выдержит, и он умрёт.       Огай повернулся и вылетел из комнаты. Он пролетел всю квартиру, натянул куртку и обувь и, даже не услышав возгласа Нацумэ-сенсея «Куда собрался?! Ты на домашнем аресте, Огай!» выскочил на улицу.       Он уже не видел этого, но Нацумэ-сенсей, проводив его глазами, со вздохом направился в его комнату. Подняв письмо с пола, он пробежал по нему глазами. Потом молча положил письмо на стол и вернулся в гостиную читать газету как ни в чём не бывало.       Огай никогда не узнает, почему Нацумэ-сенсей не накажет его за этот побег.       Но пока он даже не думал об этом. Огай мчался по улице так, словно за ним гнались. Мчался вперёд, просто бежал, сам не зная куда. Ему хотелось убежать подальше, как можно дальше от квартиры, от своей комнаты, от письма. От тех слов, которые уничтожили его душу. Ноги сами несли его вперёд, отталкивались от земли так быстро, что где-то на краю сознания Мори боялся, что он сейчас навернётся и сломает себе нос.       Пусть. Он хочет упасть. Хочет упасть, как те слова упали на его душу. Чтобы физическая боль перебила душевную.       Он мчался вперёд, едва не врезаясь в прохожих, которых совершенно не видел. Его руки нелепо махали в воздухе, и Мори хотелось перестать, но он не мог этого сделать, потому что он должен был бежать. Руки помогали ему балансировать. В лёгких заканчивалось дыхание, и органы уже начинали гореть огнём. Но это было не больно. Совсем не больно — по сравнению с той болью, которую причинили ему слова в письме.       «Мы познакомились после турнира. Его зовут Фукучи Очи…»       Можно ли навести порчу на человека по имени? Мори усмехнулся, продолжая бежать. Он бежал и улыбался, хотя ему хотелось открыть рот как можно шире, чтобы заболела кожа и мышцы, и заорать. Бежать и орать, чтобы весь мир слышал, как ему плохо. Чтобы просто выпустить эту нереальную боль внутри себя.       Но он бежал молча. Даже улыбался иногда. И он казался самому себе сильным человеком. А если бы кто-то спросил мужчину, которого он случайно толкнул, он бы сказал, что в его глазах стояли слёзы. Его супруга рядом добавила бы, что так выглядит человек, потерявший всё.       «Его зовут Фукучи Очи. Он учится в другой самурайской школе, но теперь мы часто пересекаемся…»       «Огай, ты когда-нибудь целовался?..»       Мори бежал. Бежал и бежал, так отчаянно, как будто от этого зависела его жизнь. И сейчас и вправду это было так. Он бежал, чтобы убежать от тех слов. Останься он на месте — непременно сошёл бы с ума. И поэтому он не мог остаться на месте и не мог снизить скорость. Он продолжал бежать, хотя ему уже было больно двигаться. Ноги переставали работать, адреналин постепенно спадал. Но он бежал. Бежал, а в его глазах стояли слёзы, мешавшие ему смотреть на мир. Да он и не хотел.       Огай не знал, что ему делать. Как справиться с этим чувством, тоже не представлял. Он чувствовал какую-то невообразимую бурю эмоций и сомневался, что останется в живых после неё. Разве кто-то выдержал бы такое?       Ему хотелось кому-то об этом рассказать. Хотелось поделиться этой болью с кем-то, чтобы было не так ужасно. Но с кем? Он не мог пойти к своим друзьям. Котаро не понял бы, Кобо тоже. Один был слишком несчастен, чтобы любить, второй, напротив, был слишком счастлив, чтобы понять.       В итоге оказалось, что в своём горе Мори был по-прежнему ужасно одинок.       Он и не заметил, как прибежал на пляж. Оказалось, он пробежал огромное расстояние за такое короткое время. Или нет? Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что пробежал довольно много и что сейчас у него болит всё тело.       На пляже было пусто и до странности спокойно. Мори казалось, что после такого письма Юкичи мир должен сгореть в пламени. Всё должно измениться. Но вот он стоит тут, а на пляж по-прежнему накатывают волны, и над головой по-прежнему висит тяжёлое свинцовое небо, и ветер всё так же дует со стороны загадочной Америки.       И ничего не поменялось. Как странно.       Мори подбежал к воде и рухнул на колени. Брюки мгновенно промокли от влаги, однако Огай не обратил на это внимания. Он просто смотрел вперёд. Ему казалось, что он вот-вот заплачет. Но как он не старался, слёз не было. — Огай? Что ты здесь делаешь? — услышал он мелодичный голос.       Обернувшись, он увидел Кадзуми. Она сидела под пирсом, спрятавшись среди балок, и смотрела на него мягкими карими глазами. Её волосы были немного мокрыми от брызг моря, однако девочку это словно и не беспокоило. — Я… не знаю, — ответил Огай. — Иди сюда, — Кадзуми поманила его пальцем.       Мори поднялся, отряхнул колени от песка и подошёл к ней. Опустившись на песок рядом с ней, он ощутил, как доски пирса скрыли его от этого мира. Дышать стало проще, но комок из груди никак не хотел уходить. — Что случилось? — спросила Кадзуми.       Она спросила это просто так, потому что хотела и потому что поговорить было не о чем. Невинный вопрос. Интересно ли ей узнать, что с ним произошло, или ей всё равно — непонятно. — Ничего, — Мори покачал головой. — А ты чего тут?       Юмото улыбнулась и откинулась головой на балку. Её карие глаза посмотрели в сторону края света. Мори попытался вообразить себе водопад, о котором Кадзуми говорила вчера, но в голове были только раздражающие картинки берега Америки из школьного атласа. — Захотелось подышать морским воздухом, — ответила Кадзуми. — Дома как-то… душно. — Тебя поймали? — спросил Мори.       Юмото взглянула на него. В груди у Огая что-то гулко стукнуло и пропало. — Да, — просто ответила Кадзуми. — И что? — Ты действительно хочешь говорить об этом?       Может быть, для Котаро или Кобо Мори соврал бы. Но сейчас он только покачал головой. — Нет.       Кадзуми коротко кивнула и, улыбнувшись ему, повернулась обратно к морю. Мори посмотрел туда же. Волны по-прежнему приходили от дальних берегов Америки. — Ты видишь тот водопад на краю света, о котором ты вчера говорила? — спросил вдруг Огай. — Нет, — покачала головой Кадзуми. — Значит, его нет? — Мори усмехнулся. — Конечно. Его нет. Его нет днём. А ночью он есть, — Юмото улыбнулась ему мечтательно и спокойно. — Почему он есть только ночью? — Потому что ночью мы настоящие. И мир становится настоящим. Мы можем увидеть то, что скрывают все вокруг. Свои мысли, свои мечты, свои надежды. Самое искреннее, что существует в этом мире. — И тот водопад — он тоже самое искреннее? — Да. Тот водопад — самое искреннее и самое спрятанное в этом мире. Ты хочешь его увидеть, но у тебя не получается.       Это был не вопрос. Огай посмотрел вперёд, чтобы не встречаться глазами с Кадзуми, однако не смог не ответить ей. Просто кивнул.       Они так долго сидели в тишине, что Мори показалось, будто Юмото не заметила его жеста. Повернувшись, он всё же взглянул на неё и вдруг увидел, что в профиль она выглядит совсем иначе. Словно другой человек. Кадзуми, заметив его взгляд, только покачала головой. Её волосы упали ей на грудь и слегка намочили футболку. Мори отвёл глаза, чтобы смотреть только ей в лицо. — Тот водопад не могут увидеть те, кто навсегда потерял надежду на мечту. О чём ты мечтал, Огай?       Огай откинулся на балку и прикрыл глаза. Брызги океана холодили кожу, а соль от них стягивала её, словно хотела содрать и обнажить его душу. — О словах, — тихо сказал он. — О словах… — эхом откликнулась Кадзуми. — Мы все мечтаем о словах. — Не все. — Почти все. Это всегда слова. «Ты выиграл олимпиаду». «Ты поступил в университет». «Я люблю тебя». Как много слов в нашей жизни, которых мы жаждем. — Почему мы их жаждем? — горько спросил Мори. — Ведь было бы гораздо проще вообще ничего не желать. — Верно. Но такова наша природа. Мы хотим что-то каждую секунду нашей жизни. Мы жаждем слов, потому что постоянно слышим их. Они окружают нас. Мы жаждем лишь того, что видим каждый день. Что ты видишь каждый день, Огай?       Мори сглотнул, и ему показалось, что слюна стала такой же солёной, как и капли морской воды. — Я вижу вас, — тихо ответил он. — Тебя и Кобо.       Кадзуми улыбнулась, но совершенно не радостно, лишь отстранённо-мечтательно. Она ничего не сказала, а Мори не стал продолжать.       Волны продолжали накатывать на берег. Брюки промокли, и сидеть становилось слишком холодно, но Огай не спешил вставать. Ему казалось, что вот так всё и должно быть. Что всё наконец-то встало на места после того письма. Сырость и холод, серость и равнодушие. Мир стал именно таким, каким должен быть после разбитого сердца.       Кадзуми тоже не двигалась, она лишь сидела и смотрела вперёд. Её волосы по-прежнему мочили её грудь, но она этого не замечала. Не замечала и мурашек на своей бледной коже, и синих от холода губ и ногтей. Но именно тогда Мори вдруг заметил то, что отпечаталось в его мозгу, как отпечатывается сцена из кошмара.       Глаза Кадзуми не были мечтательными. Они были пусты.       Мори облизал губы, собрав влагу моря. Серость становилось слишком тягостной. Она проникала во всё вокруг: в доски пирса, в волны океана, в их кожу. Огаю на миг показалось, что уже ничего цветного не осталось. Даже они сами больше походили на трупы с их бесцветной хрупкой кожей.       Кадзуми вдруг протянула руку и положила её на руку Мори. Её ладонь была ледяной, как у настоящего мертвеца, но Огай уловил слабое тепло тела, спрятанное глубоко под замёрзшей кожей. Чего он не уловил — не увидел, потому что смотрел на равнодущное море, — это того, что вся бледная кожа девушки на запястьях была покрыта жуткими фиолетовыми синяками. Синяки выглядели как-то уродливо-прекрасно, словно отвратительные и потому манящие взгляд цветы.       Огай не увидел этого. И не увидит ещё долгие годы, пока не станет слишком поздно.       Он лишь ощутил глубоко сокрытое тепло ладони Кадзуми. В его груди снова что-то дрогнуло. Мори не придал этому значения. Он сжал слабую ручку Кадзуми и закрыл глаза.       Холодные брызги серого океана продолжали омывать его лицо.