Писатель из психбольницы.

Ацуши постучался в дверь. Его встретила молодая миловидная девушка. Она покорно улыбнулась, на щеках появились ямочки, и лёгким движением руки Митико пригласила зайти внутрь. Дом не представлял из себя ничего особенного: всё по традициям и канону, — однако не хватало света, в некоторых местах можно было заметить стёкла в трещинах, а на дверях не было росписей. Казалось, что хозяева просто не успели сделать ремонт. — Добрый день. Извините, что зашёл внезапно, даже не предупредив заранее о своём визите. Мне бы хотелось поговорить с Осаму. Митико ничего не ответила и поднялась на второй этаж. Был слышен её тихий голос и объяснения, что за человек пришёл, почему и для каких целей. Девушка беззвучно спустилась, а вслед за ней и Дазай, одетый в юкату. Взглядом ищущий Ацуши. Дазай выглядел хорошо, намного лучше, чем во время лечения в больнице. Взгляд стал ясным, кожа приобрела здоровый оттенок и было видно, что он немного набрал вес. Ацуши радовала перемена в его состоянии. — Здравствуй. Давай поговорим у меня в комнате, — он улыбнулся и провёл Ацуши к себе. Они присели, всё еще улыбаясь и смотря друг другу в глаза. — Не ожидал тебя увидеть, но рад, что мы смогли встретиться, — Дазай оперся рукой на котацу и положил щеку на ладонь, настраиваясь на долгий разговор. — Прошло достаточно большое количество времени, и мне захотелось узнать, как ты чувствуешь себя сейчас. Как я вижу, тебе легче, выглядишь здоровым. — На самом деле не особо. Но после твоего чудесного лечения мне стало легче. По крайней мере я могу нормально работать, даже появилось что-то похожее на мотивацию. Вот, можешь заметить, рисую. На столе лежало множество переделанных страниц манги с разными животными, которые разговаривают между собой. Манга была ориентирована на детскую аудиторию, вполне хороший ход, чтобы набрать обороты и получить больше тиражей. — Даже подумать не мог, что ты рисуешь, никогда не слышал об этом. — А я не афишировал это. Тем более мои картины мрачные и слишком сакральные, только для моего взора. Я показывал их всего одному человеку и не готов делиться с другими, — Дазай закрыл глаза и задумался. — С тобой тоже. — Я не претендую, и всё понимаю, Осаму. А как насчёт сборника, который ты обещал? — Да ты сам понимаешь, никак. Когда мне успеть. Ацуши заёрзал, пытаясь найти сумку. Попытка удалась, и он достал тонкую безликую тетрадь и вручил её Дазаю. Он открыл, пролистнул несколько страниц и вопросительно посмотрел на Ацуши. — Я написал свой первый рассказ и хочу, чтобы ты прочитал, оценил, ткнул в ошибки. Мне очень важно знать чужое мнение, особенно от тебя, мастер по автобиографическим повестям, — Ацуши прищурился и слегка улыбнулся. — А, ты тоже писатель, — с сарказмом сказал Дазай и снова открыл тетрадь. — Ну хорошо. Он кашлянул и начал читать первые строчки громко и протяжно. — «Ли Чен был человеком очень эрудированным. Еще в раннем возрасте он с блеском выдержал экзамены, необходимые для вступления в в военную должность, и его имя внесли в армейский список. Скоро он стал начальником гарнизона в долине Нижней Янцзы.» — О боже, нет. Читай лучше без меня, — лицо покрылось красными пятнами, становясь розовее с каждой секундой. — Я не выдержу твоих колкостей. — Ладно, ладно, прости. В дверь постучалась Митико. Она тут же вошла с подносом с угощениями и сакэ, поставила на стол и кротко ушла обратно, не вымолвив ни слова, будто бы боясь реакции мужа на каждое своё действие. Небольшого роста, с пухлыми, еще детскими, щеками, нежными чертами лица и испуганными глазами она потакала Дазаю во всём. — Будешь пить? — Дазай взял кувшин и аккуратно перелил сакэ в чашку, предлагая Ацуши. — Спасибо, не пью, — он внимательно проследил, как Осаму выпил содержимое за раз, даже не скривив лицо и не закусывая, когда можно было попробовать квашенные овощи и тунец. — Маленький еще. Они разговаривали, и Дазай продолжал пить. Благодаря алкоголю он становился более развязным и непринуждённым, речь — размеренной, а из тела постепенно начали уходить зажимы, из-за которых была постоянная проблема с осанкой. Он улыбался, смеялся и часто трогал Ацуши за руку, пытаясь привлечь к теме и показать своё возбуждение. Но алкоголь хороший диуретик, поэтому уже через полчаса Осаму пришлось отойти, невнятно ссылаясь на несуществующие причины. Он спустился по лестнице и увидел то, чего не должен был: внизу копошились Митико и коммерсант, лицо которого он хорошо запомнил. Мерзкий коротышка насиловал жену, не издавая при этом ни звука, а девушка смотрела прямо в глаза своему мужу, желая найти спасение. Дазай обомлел, и всё что смог сделать — уйти обратно к Ацуши, налить сакэ и молча сидеть в надежде, что это вскоре закончится. — Что с тобой? — Ацуши сел поближе, наклонился и осторожно положил руку на плечо, — Что случилось? Ацуши выглядел озабоченным: он испуганно смотрел на Дазая, наблюдая за его действиями и мимикой, который после возвращения мигом потух и пришёл в уныние. Ацуши понял, что расспросы не помогут, поэтому отсел и стал ждать, пока Дазай отойдёт и скажет всё сам. Через несколько минут подошла Митико, забрала поднос и быстро удалилась, но в ней было что-то неладное. Осаму смотрел исподлобья, со злобой, будто человек, ещё не отошедший после сильной ссоры. — Ацуши, скажи, тебя когда-нибудь предавали? Что ты чувствовал? — Предавали. Я чувствовал то же, что и все: обиду, злость, непонимание… — он нервно смотрел на Дазая, не понимая сути дела и причины таких вопросов, — Но зачем ты спрашиваешь? — Из интереса. Я же писатель, мне надо знать. Он дрожал. Всё тело покрылось мурашками, а в голове стоял неистовый шум. Дазай хотел остаться один, мысли и чувства заглушали происходящее, а ком в горле мешал говорить. Хотелось рыдать, навзрыд, чтобы никто не видел и не слышал, но сейчас Ацуши мешал своим присутствием, из добрых намерений желая помочь, не зная чем и не зная из-за чего. Но вдруг он встал, неловко собрал вещи и открыл дверь. — Вижу, тебе нехорошо, поэтому уйду. Я оставлю небольшой подарок вам с Митико на первом этаже. Надеюсь, вам понравится, — он улыбнулся и вышел, оставив Дазая. Дочке была подарена небольшая кукла с пышным розовым платьем, длинными ресницами и комплектом одежды, а Дазаю с женой — белый и чёрный шоколад с запиской о благодарности их гостеприимству, которое, как иронично, не продлилось долго. Но этот жест был мил и говорил об Ацуши многое: он был заботлив и добр ко всем. Дазай старался избегать разговоров с Митико, но, хоть и с омерзением, исполнял супружеский долг, помогал с ребёнком и всё чаще засиживался у себя в комнате, подолгу рисуя, открыто говоря, порнографию, чтобы иметь хоть какой-то заработок. Как-то ночью, после очередного похода в бар, Дазай зашёл на кухню с желанием выпить подслащенной воды и, открыв крышку сахарницы, увидел бумажный пакетик, внутри которого находилось снотворное, превышающее обычную дозу в несколько раз. Дазай, несмотря на бессоницу, не принимал подобные таблетки. Можно было догадаться, что это проделки Митико: после того случая она боялась лишний раз подойти к мужу, попросить о чем-либо, все движения был скованными и неловкими. Она устала и решила закончить своё испытание в жизни, купив нужное количество препарата для передозировки. Без лишних раздумий Дазай взял горсть таблеток, запил водой, спокойно поднялся к себе в комнату и уснул. Ацуши было плохо. В голове крутилось множество сценариев и тревожных мыслей, которые обуревали уже несколько часов, с момента, когда он узнал о втором появлении Дазая в стенах захудалой больницы. Накаджима ждал перерыва, чтобы быстро перейти в соседний стационар в отделение острых отравлений и встретить Осаму. Сейчас о нём говорили все, кто желает посплетничать, и строили теории о причинах очередной попытки самоубийства. Ацуши ждал, пока из палаты выйдут родственники. Через некотрое время медсестра проводила брата и жену Дазая, которые неловко шли, опустив головы и не обращая внимания на посторонних людей, занятые своей очередной трагедией, созданной всего одним-единственным человеком. Ацуши зашёл и бесшумно закрыл дверь, надеясь на то, что им дадут возможность поговорить наедине. Он присел на стул и обеспокоенно взглянул на Дазая, вновь истощенного и похудевшего, каким не был еще неделю назад. — Дазай, — Накаджима прикоснулся к руке и легко сжал кисть, — Почему? Осаму не без усилий приподнялся, прокашлялся и задумчиво посмотрел в ответ. — Можешь помочь мне встать? — Ты уверен? — он сильнее схватил за руку, помогая облокотиться о плечо, встать и с трясущимися ногами дойти до окна. Дазай отрешенно смотрел на деревья, неистово качающиеся от порыва ветра, мимопроходящих людей, яркую листву и думал над вопросом. Почему снова попытался убить себя. Он повернулся и увидел заплаканное лицо Ацуши, покрытое лиловыми пятнами на носу и над верхней губой. — Почему ты плачешь? — Дазай потянулся к лицу и вытер слёзы с мокрых горячих щёк. — Всё будет хорошо. Ацуши продолжал плакать, как будто это он пытался покончить с собой, и теперь отчаянно принимает сложившуюся реальность, в которой должна сохраниться определённая последовательность: лечение здесь, снова в психушке и жизнь без будущего, в нищете и боли. Дазай притянул Ацуши к себе, заставляя прижаться к груди, обнял и начал гладить по голове, в попытках успокоить человека, так сострадающему ему. Он медленно провёл рукой по волосам, как мать, которая утешает своего ребёнка после падения или истерики. Ацуши прекратил всхлипывать, но не перестал обнимать Дазая, крепче сжимая хрупкое тело в своих руках. — Я не хочу терять тебя, — он отстранился и посмотрел в карие глаза, на Дазая, который изогнул брови от сочувствия мальчишке. — Этого больше не повторится, — он ласково провёл рукой по щеке Ацуши. — Точно? — Точно. И Ацуши отчаянно целовал руки, шею, лицо, даже не задумываясь, как это выглядит со стороны, забывая, что у Дазая есть семья, он взрослый серьёзный мужчина, статный, известный писатель. Но он не останавливал Ацуши, лишь легко улыбался и поддавался бесчисленному количеству поцелуев. Пошёл дождь, нескончаемый дождь в начале ноября. Небо посерело, покрылось тучами, в палате стало темно. Снаружи в окно можно было увидеть силуэт двух мужчин, которые, прильнув друг к другу, неторопливо, будто бы изучая, едва соприкасались губами. — Мне нужно идти, — Ацуши отпрянул. — А мы ещё встретимся? — Дазай продолжал держать руки на талии, не отрывая взгляда. — Обязательно. Тонкие руки притянули к себе, заставляя на минуту забыться, растворяясь в ощущениях. И в голове было пусто, и Ацуши не думал, правильно ли это. Всё шло по наитию, без смущения и предвкушения, румянца и трясущихся ног. Легко и словно не в первый раз. Но он не вернулся. Через несколько дней Дазая выписали вместе с мучительно протекающим хроническим процессом в лёгких. Посоветовали уехать подальше от родного города, поэтому брат взялся за дело, отвёз семью на юг, за деревней купил обветшалый дом и оставил троих уживаться на новом месте. Умер отец. Началось кровохарканье. Боль в груди после сильнейших приступов кашля вынуждала принимать морфий, который он выпрашивал у пожилой женщины в аптеке неподалёку, со слезами, соплями и манипуляциями, вызывающими сострадание у бедной старухи. Доза, как и манипуляции, постепенно повышалась, увеличивая его работоспособность и снимая ломоту на какое-то время. — Понимаете, я больше не пью! Это всего лишь помогает справляться с моей зависимостью, вы же сами знаете. Вот поработаю еще чутка, продам побольше картин, и тогда смогу расслабиться. А без него не могу взяться за работу. Аптекарь с полными глазами слёз стояла перед Дазаем, от отчаяния протягивая полпачки наркотика. — Больше не смогу. Мне вас жаль, нельзя так. Вступив в половую связь с этой женщиной, он вновь стал получать свои дозы, писал картины и книги. И в конце концов покончил с собою, оставив на письменном столе незаконченную рукопись, предсмертную записку, игрушки дочке, в том числе подаренную куклу, и тонкую тетрадь с рассказом Ацуши Накаджимы, позже вышедшим в свет.