Джозеф улыбается и перерезает себе вены

Обычно за проступки родителей отвечают дети, иногда слезами, иногда детством, а иногда и целой жизнью.

А вы знали, что слух остаётся последним, когда человек умирает? Что, когда люди разговаривают с человеком на пороге смерти, он будет слушать и цепляться за слова, как за спасательный круг, хотя он знает, что не выплывет. Он даже может не распознать слова и их смысл, но это не важно. Важно, что с ним кто-то говорит, кто-то шепчет и умоляет вернуться, обливается солёными слезами и молится. Их слова не дают им уйти раньше. Их слова всё ещё держат души умерших на земле. Вот и Эндрю не знал. Хотя откуда семилетнему ребёнку об этом знать? Ему это рассказала баба Люда, с которой его мама часто ходит молится в ближайшую церковь, беря с собой Эндрю. Но Эндрю честно не понимает смысла этого всего. Не понимает почему для похода в воскресенья в церковь у него есть отдельная одежда, которую он не надевает даже на праздники. Не понимает, почему перед каждым приёмом пищи они молятся. Не понимает, почему за мелкие провинности отец бьёт его ремнём, цитируя библию и говоря о том, что в раю для него не будет места, если тот, так продолжит себя вести. Хотя сам не соблюдает ни один указ божий, постоянно совершая грехи. Но за провинность Эндрю прилетает на столько, что даже бог не поможет, а отец закрывает на это глаза, прячась библией. Это нечесто. Эндрю поджимает свои маленькие губки и сильнее кутается в одело, словно оно спрячет его от всего внешнего мира, как броня. Эндрю уже знает пару молитв, названий икон и их драматичные истории, хотя почти никто, кроме мучеников, ему не понравились, но он тактично молчал, боясь увидеть злой взгляд отца. Хотя другого взгляда отца он просто не знал. Мама в отличие от отца не смотрит на него зло. Она вообще на него не смотрит. Она его как будто не видит. Она никакая. Она словно дух. Она всё время, не то что была не довольна, а просто пуста и зла. На общество, которое утверждает, что для женщины самое главное выйти замуж, а потом сохранять брак до самой своей смерти. Она зла на отца Эндрю и не скрывает этого. Она ненавидит его до скрежета зубов. Но Эндрю она просто игнорирует. Она не видит его. Не говорит с ним и не замечает. Потому что.. А Эндрю не знает причины. Эндрю не знает причины, почему мама не смотрит на него с нежностью, не знает, почему она никогда не читала ему приторных и нереалистичных сказок, где храбрые герои побеждают злых и страшных драконов. Не знает, почему у него нет тёплых воспоминаний о тихом детстве. Не знает, почему его мама не ходит на родительские собрания, не объясняет ему сложные и непонятные темы. Не знает, почему, когда они гуляют на дворовой площадке с выцветшими горками и сломанными железными качелями, его мама сидит на самой дальней скамейке и, смотря в одну точку, с грязной головой, медленно курит, выпуская облака дыма в серое небо. Эндрю не знает причины, и он прижимает порванного медвежонка с пуговками вместо глаз поближе к груди. Наверное, если бы он знал причину, было бы легче. Не было бы такой большой чёрной дыры в районе солнечного сплетения. Было бы не так больно видеть взгляд матери. Было бы не так обидно, получая опять удар по ягодицам. Было бы не так завистливо, смотря на то, как другие ребята гуляют за ручки со своими родителями, смеются вместе, поедая так любимо шоколадное мороженое, и выглядят счастливо. Эндрю кажется это нечесто. Нечесто, что кого-то любят просто так. Не за походы в церковь и усердную молитву. Не за идеально чистую квартиру без единого пятна и щепотки пыли. Не за тихое поведение в гостях. Не за то, что ты целыми днями молчишь, боясь надоесть или вывести из себя. За то, что ты уже почти не плачешь, когда тебя наказывают. Хотя откуда маленькому мальчику об этом знать? Так Эндрю и не знал. Старые, кажется, из прошлого века, винтовые батареи громко тарахтели, как будто кто-то недовольно стучал внутри них молоточком, как кузнец по новому изделию. Из немного приоткрытого окна был слышен детский смех и визг, недовольная сигнализация какой-то машины, лай бездомных собак и недовольные крики соседей. В маленькой комнате, хотя слово "каморка" больше подходит, что-то скрипело. Но мальчик не может сказать, что точно. Либо маленький шкаф, больше похожий на тумбочку-переростка, либо разваливающийся стул, который был взят на барахолке почти даром и был слишком большим для ребёнка. Либо скрипели и вовсе половицы, будто под ними кто-то прятался. Может мыши или ещё, что хуже, крысы. А может это сам Бог. Прячется под половицами, боясь взять на себя ответственность за сломанные и погнутые, искореженные ужасом, души. А, может, он прячется от стыда перед маленьким мальчиком, который, боясь пошевелится, прячет голову в плечах и сжимается в стену, на которой весели порванные обои. Может быть. Может быть. Это самая частая мысль, которая проскальзывала у Эндрю в голове. Она поселилась, въелась, запечаталась на корке подсознания, будто всегда там была. Может быть, в другой жизни он был бы высоким и полностью здоровым зеленоглазым парнем. Может быть, в другой жизни он был бы любим мамой и действительно желанным ребёнком. Может быть, в другой жизни у него был хоть кто-то. Младшая сестренка с ямочками на щеках или старший брат с шрамом на подбородке и катающий его на шее, как люди в парке. А, может, у него вообще был брат близнец. Такой же аномально худой и маленький, который хотя бы немного его понимал и дорожил им. Может быть… Может быть, в другой жизни его родители любят друг друга, и они добрые. Может быть, в другой жизни они не живут в крошечной квартирке с советским ремонтом. Может быть, в другой жизни они живут в домике в деревне. А, может, они живут вообще в другой стране. Может быть… Удар. Резкий звон битого стекла. Крики. Эндрю ближе прижимает колени к груди и сжимает крошечными дрожащими ладошками свои коленки. Он сжимается, становясь крошечной точкой и пытается не слышать. Вот бы слиться со стеной, вот бы они прекратили кричать. Пусть они прекратят кричать. Пусть отец прекратит делать ему больно. Пусть мама прекратит плакать в своей комнате и пить. Пусть они больше не будут ходить в школу. Пусть отец станет хорошим. Пусть они больше никогда не будут ходить в церковь. Пусть они никогда больше не встретят бабу Люду. Пусть они будут, как все нормальные семьи, праздновать Новый год и день рождения. Пусть они больше никогда не будут ругаться. Пусть они замолчат. Но Эндрю опять никто не услышал. Хотя кому интересно слушать ребёнка, который ничего ещё не понял в этой чёртовой жизни. Снова раздаётся громкий удар. Эндрю от страха закрывает глаза и облизывает пересохшие губы. В горло как будто насыпали песок, как будто кто-то перерезал ему глотку. Крик. Эндрю хочет растворится в ночном воздухе и улететь за окно, подальше. Подальше из этой квартиры. Подальше от очередного треска на кухне. Крик. Удар. Треск. Крик. Удар. Треск. Знакомая до боли комбинация, детская колыбельная. Каждый вечер одно и тоже. Каждый вечер. Каждый. Эндрю не слышит, что именно они кричат, что рушится. Эндрю не различает, кто из них сейчас кричит. Всё смешалось в один сплошной шум ненависти. Родители Эндрю не особо любили друг друга, чаще всего они игнорировали существование друг друга, но, к сожалению, не игнорировали Эндрю. Они сделали его объектом их общей ненависти и так им стало легче жить. Но в последние пару месяцев эта идиллия сначала дала крупную трещину, а со временем и вовсе стала рушиться на глазах. И родители не обращали на это внимание. Они будто не видели, что они только и делают, что кричат друг на друга. Без причины и с ней, в настроении и без. Они кричат, рвут голосовые связки и раскалывают головы. — Ублюдок, это чёртова твоя вина! — раздался громкий звенящий голос матери. — Заткнись, дрянь, сама не лучше! — другой голос перебил её. Низкий, с хрипотой. — В этом есть и твоя вина! Вечно недовольная рожа! — Ну, конечно! — мама как будто зашла в глубь комнаты и отдалилась от стены, через которую сидел и слушал Эндрю. — У тебя вечно проблемы, а я вечно всратая. — Причём тут это?! — Да потому что ты опять влез в долги и только рад этому! — женщина ещё сильнее крикнула. — Я должен был выиграть. — уже тише сказал отец, будто бормоча в бреду. — Там совсем чуть-чуть не хватило до победы. — Ты чёртов зависимый психопат. — отчаянно сказала мама. У неё на глазах стояли слёзы и разочарование. Не об этом она думала, когда выходила замуж. Не такие мечты в себе грела. Она не хотела этого. Не хотела. — Мы что-нибудь придумаем. — отдаляясь, сказал её муж. — Что мы придумаем? — почти шёпотом прошептала она, вытирая слёзы и падая на кухонный стул, Эндрю прижался ближе к стене, внимая каждый выдох родителей. — Что? — мама опустила бледное, почти болезненно серое лицо в сухие ладони. — Он придёт через двадцать минут. — Что-нибудь, Ричард - неплохой человек. — отец замолчал на десять секунд, а затем продолжил, — Он точно поймет и мы как-нибудь договоримся. — Он будто сам себя уговаривал, не замечая женщину. — Надеюсь, как же я надеюсь. — мама покачала головой, и пару прядей из наспех сделанного пучка упали на её вымученное лицо. Она не хотела этого. Как же она устала. Как же она устала от этих людей. Как же она устала от этого мужчины, который не отпускает её. Как она устала от вечной бедности и долгов. Устала от смертельной зависти. Как же она устала от этой уже разваливающейся квартиры. Как же она устала от этой крохотной кухни, которая стала их войной, где тяжело помещаются даже два человека. Как же она устала от домашнего быта. Как же она устала делать вид, что они идеальная семья. Делать эту иллюзию, придерживаться её, играть роль. Она устала от того, что она не может уйти от этого всего, не может сбежать, не может, как маленькая девочка спрятаться под одеялом и скрыться от всего мира. Как же она устала жить в этом чёртовом напряжении. Как же она устала от того, что теперь она боится ножей и всего острого. Устала от ужаса резких движений и громких звуков. От того, что теперь она боится. Боится, когда её же муж приходит вечером домой. Боится его злости и гнева, радости и хорошего настроения. Как же она устала бояться мужчин и слишком эмоциональных людей, что не следят за тем, как они себя ведут. Как же она устала от липких, словно паутина, слухов ходящих по двору и дому, которым все верят и которые являются правдой. Как же она устала от неприязни и сочувствия в глазах знакомых и незнакомых. Как же она устала выслушивать рассказы подруг о их идеальной жизни: о муже, который помогает с материнством, о родственниках, которые идеально ладят и любят друг друга, и о их чудесном, самом прелестном и милом ребёнке на свете, о их счастье. Как она устала от своей никчёмной жизни. От этой тирании. От этого брака. Как она устала от себя. Как она устала от этого несносного ребёнка. Она никогда не хотела становится матерью. Она никогда не хотела иметь ответственность даже за себя, а тут речь о ребенке! О маленьком любознательном существе! Она не думала об этом. Она и замуж вышла лишь для того, чтобы сбежать из родительского дома. Они познакомились в университете, она тогда училась только на первом курсе, а он уже заканчивал четвертый. Такой уверенный в себе, всегда строил из себя плохо парня: прогуливал учебу, сбежал из дома и всё время пах алкоголем. А она, по законам жанра, была серой мышкой. Зашуганной, замкнутой и неинтересной девушкой. Она была худощавой и с блеклыми светлыми волосами. Посвящала всю себя учебе, потому что поступила на бюджет, потому что хотела стать, наконец, свободной. Она не ходила на вечеринки, у неё не было друзей, она ничем не выделялась. Но она все равно приглянулась ему, и ей этого хватило. Она была готова продаться за любое внимание. За любое обращение в её сторону. Она хотела быть нужной. Хотела кому-то принадлежать. Она никогда его не любила. Она никогда не мечтала о нём. Она никогда не думала, что из одной клетки прыгнула в другую. Самостоятельно. Она никогда не думала, что всё закончится этим. Она никогда не думала, что будет сидеть на маленькой кухне, ронять горькие слёзы в свои руки, трястись от бессилия, и знать, что её сын сидит в соседней комнате и всё слышит. Она никогда не была дурой. Но она всегда была слабой, а он всегда был тираном. И она это знала, а теперь это знает и её сын. Она сильнее прижалась к своим ладоням, пытаясь себя успокоить. Он всегда распускал руки, он всегда любил её слёзы, но ненавидел её истерики, просто терпеть не мог их. Он всегда был таким. Он любил бросать колкие слова, не думая ни о чём. Он всегда любил принадлежащее ему самостоятельно ломать. Он любил кайф. Он любил алкоголь и кайф. Он любил изменять и не скрывать это, прекрасно понимая, что она всё знает. Она это знала, но она всё такая же слабая, что и десять лет назад. Она все такая же слабая и сломанная. Она хотела быть свободной, она всегда хотела быть любимой. Она всегда хотела покоя. А он любил уничтожать его. Он любил знать всё это про неё и растаптывать её раз за разом. Он поднимал на неё руку, он бил её о стены в их спальне, он давал ей звенящие пощёчины и любил пинать по ногам. Он любил смотреть, как её худые ноги подкашиваются, как она падает, не успев сгруппироваться. А потом родился Эндрю, и он переключился на него. И она почувствовала облегчение. Когда он вышел из-за себя и впервые вместо неё ударил их четырехлетнего ребёнка, она почувствовала облегчение. Тогда она впервые за девять лет плакала навзрыд, хотя думала, что разучилась. Тогда она впервые поняла, что её сын стал ей заменой. Её муж переключился на её сына. И ей стало дурно. Потому что он больше не бил её, он больше не таскал её за волосы, он больше не давал ей пощёчин, он больше не любил издеваться над ней. И она почувствовала, что может дышать, а потом, когда сознание ударило под рёбра, она задохнулась окончательно. У её сына её худоба, волосы и уставшие, как у старика, глаза. Он такой миниатюрный, что каждый раз, когда её муж его ударяет, она думает, что этот раз точно последний. Она каждый раз хочет громко закричать, но тогда её муж опять её заметит, и она не произносит не слова. Потому что она не переживет этого. Она стала тенью в собственном доме. Она не хотела вновь становится объектом его ненависти. Её сын плачет в своей комнате, и она плачет вместе с ним. Она не может смотреть в его глаза: они слишком похожи. Она будто смотрит в разбитое зеркало. Она не чувствует любви к собственному сыну, она не чувствует нежности, она чувствует лишь сочувствие. Будто они сокамерники в тюрьме, в собственном доме. Она курит при нём, а он всегда отводит взгляд, и ей кажется, что он прожил больше её. Её сын плачет лишь в своей комнате, он не плачет перед её мужем, она — тоже. Он всё время молчит, как и она, надеясь, что он уйдет из дома поскорее. Она не смотрит на сына, она не обнимает его, она не занимается с ним, она его не жалеет. Она делает вид, что его нет. Так безопаснее. Так безопаснее для них обоих. Если бы её муж узнал бы, что они друг за друга цепляются или любят, он бы любил бы их, как маньяк. Он бы ломал их двоих, он был избивал её сына, а не бил. Он бы не воспитывал, а насиловал. Она сидит всё на той же кухне. Она не смотрит на мужа, который наливает водку. Она смотрит на стену рядом с ней. Она смотрит и как будто находится там, в маленькой комнате. Она как будто свободна, как будто её мужа нету, как будто она перестала быть слабой и смогла сбежать. Как будто она смогла спасти их обоих. Как будто они смогли быть счастливыми. Но она представляет, что стоит в той комнате и смотрит на своего сына. Смотрит и находит в себе силы сесть рядом с ним около стены. Посадить к себе на колени и прижать к себе. Словно она действительно его мама. Она прижимает его к своей груди и обнимает. И находит в себе силы быть его матерью. Но она отводит взгляд. И вот она опять здесь: смотрит на свои колени и чувствует, как слёзы высыхают на её щеках и ей все ещё хочется спрятаться. Раздается звонок в дверь. Она вздрагивает. Нет, пожалуйста. Но её никто не слышит. Муж громко ставит стакан около раковины и сплёвывает в неё, он вытирает руки об майку и зачёсывает волосы назад. Он бросает безразличный взгляд на свою жену и идёт открывать дверь. Она вновь переводит взгляд на стену и вытирает остатки слёз. Она не хочет поворачивать голову в сторону двери. Она не хочет вновь видеть Ричарда Спира. Она не хочет снова слышать детский плач. Но её никто не спрашивает. Её муж входит обратно в комнату, ведя за собой человека. Высокий мужчина лет тридцати пяти, тёмно-коричневые волосы уложены на подобии укладки. Он уверенно входит в пространство и выглядит в нём настолько несуразно, что ей хочется засмеяться. Мужчина одет в офисные штаны и в синюю рубашку, его туфли выглядели слишком чисто на этом скрипучем полу. В руках у него чёрных, до блеска чистый портфель. На его лице застыла искусственная дружелюбная улыбка. И в целом выглядел он опрятно, создавая обманчивое впечатление. Но его выдавали глаза. Она дёрнулась, заметив, что тот смотрит на неё. Его абсолютно мёртвые, стеклянные глаза изучали её. Она мелко задрожала, она уже видела этот взгляд, и не раз. Так на неё смотрел муж, когда она сидела на полу, так на неё смотрел он, когда очередной раз вернулся после измены. Так смотрел он, когда впервые её увидел. Как хищник. Как зверь, увидевший жертву. Ричард Спир, будто у себя дома, подошёл к столу и отодвинув стул, сел на него, ставя портфель рядом с собой. Он сел на против неё, и она захотела исчезнуть. Спрятаться. Спир не переставал улыбаться. Её трясло. Её муж, будто нервно и не контролировано, кашлянул в кулак. — И так, мистер Спир. — протянул он и упомянутый, наконец, отвел от неё взгляд, она судорожно схватила воздух пересохшими губами, упираясь руками в колени. — Здравствуйте, миссис Миньярд, рад снова с вами встретиться. — его голос звучал искусственно, с характерным британским акцентом. Ричард даже не взглянул на её мужа и вернул взгляд обратно к ней. — Как поживает ваш мальчик? — он резко улыбнулся ещё шире, будто правда интересуясь. Она сглотнула ком. — Здравствуйте, мистер Спир. — она немного наклонила голову в перед, будто здороваясь. — У Эндрю всё хорошо, он уже давно спит. — она нервно улыбнулась краешком губ, и ей потребовалась почти вся сила воли, чтобы не перевести взгляд на стену. — Я не очень хорошо себя чувствую и поэтому, — её улыбка померкла, а голос надломился, — хочу уже быстрее перейти к сути. Ричард усмехнулся, и его глаза на секунду будто оживились, словно он заинтересовался. — Да, конечно. Давайте обсудим то, зачем всё-таки, я к вам пришёл. — он наклонился вниз, подхватывая и кладя себе на колени портфель, подытожил. — Ваш муж, а именно Кристофер Миньярд задолжал мне в общей сложности, — он на пару секунд замолчал, доставая документы и протягивая их женщине, — полтора миллиона рублей в прекрасной игре, покере, миллион рублей в казино и примерно четыреста тысяч рублей в долг за разные услуги, — Ричард сделал остановку и облизнув губы, продолжил, — например, за эскорт и алкоголь. Она вдруг почувствовала, что задыхается. Каждые выходные её муж уходил в этот чёртовый, будь он проклят, ад и возвращался оттуда, словно сам дьявол. Ричард Спир заметил её перемену в настроении и, услужливо дав ей минуту, заключил: — Вы должны мне и моему казино в общей сложности три миллиона рублей, — он улыбнулся почти до самых ушей, и ей стало тошно, она вновь вспомнила плачь своего сына, — сами понимаете, ещё плюс ожидание и задержки выплат. — он нахмурил брови и посмотрел на главу семейства, который стоял белый, как ванная плитка и начинал задыхаться. Три миллиона рублей. Это цифра будет высечена на их могилах. Три миллиона рублей. Это слишком не осиленная цена, учитывая зарплату в тридцать тысяч, ещё и кредит. Ричард Спир улыбался и переводил взгляд с жены на мужа и обратно. Она чувствует, что тонет. Воздуха не хватает, вспышки, будто петарды, взрываются у неё в голове. Кухня становится размытой, всё плывёт. Она как будто теряет связь с землёй, погружаясь на самое дно. Она не видит мужа, не видит Ричарда Спира и не видит эти проклятые документы. Она видит лишь светлые волосы, такие же глаза и своего сына. Она вновь опускает голову в дрожащие ладони и пытается вновь начать дышать. Она не чувствует, как делает вдох, не чувствует, как бешено бьётся её сердце. Она не чувствует ничего, кроме животного отчаяния. Три миллиона рублей. Это смертный приговор. Они никогда не выплатят его. Не с обычной зарплатой работника офиса, не со сломанной женой, не с знанием того, что им не дадут новый кредит, потому что у них не закрыт старый. У них нет ни родственников, ни друзей, что могут подсобить. У них нет ничего. Ни гроша. Она сожалеет, что не рассталась с ним, после первого скандала, после первого удара, после первого года в браке и после первой прерванной беременности. Она сожалеет, что не ушла сразу, после рождения Эндрю. Что не нашла в себе силы стать матерью. Она сожалеет, ведь это приговор и для её сына. Потому что он понимает, что это для них значит. Потому что её сын слишком умный и смышленый для его возраста. Он уже слишком много видел в этом аду. Она чувствует, как намокают её глаза от непролитых слёз. Но она давит всхлип и возвращается обратно в реальность. Потому что она смотрит на стену и прижимает сына ближе к себе. Она переводит взгляд на мужа и чувствует лишь привкус тошноты. Она больше не чувствует страха, не чувствует злости. Её тошнит. Просто мутит. Ричард Спир смотрит на неё внимательно, улыбка пропала с его лица. Он медленно встаёт со своего стула и, не обращая внимания на то, что она дёрнулась от этого действия, подходит к её мужу. Он, как ошпаренный, отходит с пути Ричарда. Тот ничего не замечает: не замечает отчаяния жены, злости мужа и общего напряжения. Он достаёт с верхней полки стакан и наливает из под крана питьевой воды, а потом таким же размеренными движениями, возвращается к столу и садится на стул. — Прошу, миссис Миньярд. — он опять дружелюбно улыбается и протягивает стакан с водой. Она находит в себе щепотки сил и поднимает трясущие руки, чтобы ухватить стакан. — Спасибо. — выдавливает она на грани шёпота и жадными глотками опустошает стакан залпом. Это немного отрезвляет, заземляет. — И так. — тянет мистер Спир, возвращая всё внимание к своей персоне. — Конечно же, я знаю о вашей семьи и о вашем плачевном состоянии. — ещё немного и ей кажется, что он словно ребёнок, будет хлопать в ладоши от радости. И ей опять становится тошно. Конечно же, он всё знает, знает о проблемах и о гулянках её мужа, знает, что тот не удержится и недели без кайфа, он так же знает, что она никогда не найдет в себе силы уйти от него. И, конечно же, он знает про её сына. — И у меня есть предложение. Она замирает. Замирает и её муж и её сын, сидящий за стенкой и старающийся не дышать. — И какое же? — первый отмирает её муж, он спрашивает хриплым голосом, смотрящий горящими глазами. — Оно выгодное. — уклончиво говорит Спир и кидает взгляд на мужа, — Но миссис Миньярд оно вряд ли понравится. — Говорите, пожалуйста. — с придыханием молвит она, игнорируя дурное предчувствие. — Вы можете закрыть долг вашим сыном. — выдаёт он, как ни в чем не бывало. Словно речь идет не о живом человеке, а о вещи. Словно речь идёт не о маленьком ребёнке. Она похолодела. Её облило холодной водой и кинули зимой в сугроб. Она почувствовала, что перестала ощущать собственное тело. Она видит перед собой её сына, и она, наконец, не боится кричать. — Не-ет! — она громко слетает со своего стула, опрокидывая его. — Нет! — повторяет она так же громко. — Он не имеет к этому никакого отношения! — она раскидывает руки в стороны, будто Эндрю стоял сзади неё, а не застыл за стеной. — Анжела! — крикнул на неё муж, сверкая своими холодными глазами и подходя к столу. — Заткнись! Это наш единственный чёртов выход! — А это наш единственный сын! — не жалея связок, выкрикнула она, делая акцент на последнем слове. — Несмотря на то, что ты дерьмовый человек и родитель, но оставь его жизнь в покое! Ты разрушил свою и мою жизнь вдребезги и делаешь то же самое с моим сыном! — она не видела перед собой тирана, мучившего её на протяжение всего брака, она видела монстра, который хотел уничтожить ещё одну жизнь. — Анжела! — озлобленно выплюнул монстр, предупреждающее нависая над ней. — У тебя здесь нет права голоса, ты не ушла, а осталась, теперь это и твоя ответственность. — Как продажа моего сына закроет долг? — игнорируя мужа, обратилась она к Спиру, что молча сидел и смотрел на их ссору. — Это не совсем продажа, — поправил он её бесстрастно, — это скорее по документам переписка вашего долга на него. — Но он не сможет оплатить его, а деньги нужны вам сейчас. — недоумевая, уточнила она, наклоняясь и поднимая стул, не обращая внимания на дрожь рук. — Ох, поверьте, — он улыбнулся, оголяя все свои зубы, — сейчас он мне не нужен, но вот через восемь лет, он будет уже прекрасным юношей. — он горько ухмыльнулся. Её замутило. — Что вы имеете в виду? — переспросила она, напрягаясь, садясь на вновь стоящий стул. — Я хочу, чтобы ваш сын стал моим «ангелом», выплачивая ваш долг. Она вновь чуть не опрокинула стул. «Ангелами» этот мудак называл своих эскортниц и стриптизёрш, работающих в его баре и выплачивающих свои долги, как судебный приговор. Этот чёртов извращенец продумал всё с самого начала. Её муж всегда был алкоголиком. Он всегда до бессознательно состояния напивался, он просто не мог по-другому, ему нужно было утонуть в алкоголе. Он всегда отрывками говорил, что его товарищи по кайфу — козлы и уроды. Он их терпеть не мог, а потом он стал говорить, о каком-то мистере Спире . О его баре и казино. А затем он будто поселился в нём, проигрывая и проигрывая, даже не замечая, что он сам затянул вокруг своей шеи верёвку и теперь брыкается в ней. Ричард Спир всегда знал о их сыне. И Ричард Спир знал, что Кристофер был заядлым пьянчугой. Он всегда это знал, и теперь они здесь. Она вновь посмотрела на стену, но теперь она не видела комнату, теперь она не видела сына, она видела лишь темноту. Безграничную и утопающую. — У вас нет другого выхода. — сказал Ричард тихо, но это услышали все живущие в этой квартире. — Вы не можете сбежать, потому что мои люди запросто вас найдут, вы не можете взять кредит, у вас нет посторонней помощи, у вас на счету еле найдётся пару тысяч, и у вас нет никаких сбережений. — он всё просчитал. Он стал их палачом. — Мы согласны на сделку. — спустя минуту молчания, произнёс её муж. — нет.. — тихо прошептала она. Пожалуйста. Пусть всё это было просто страшным сном. Пусть её сын не стал причастен к всему этому. Пусть её сын не стал спасением этого чёртово монстра. Пожалуйста, нет… — Давайте теперь оформим документы. — раздался голос Спира. Она не могла пошевелится, она больше не могла смотреть ни на кого из них, она больше не могла жить с этим, она больше не хотела слушать детский плач. Она не хотела слышать шелест документов, скрежет ручки и довольный голос Ричарда Спира, прощающегося с ними и выходящего из их квартиры. Она не ответила на предложения мужа, она не смотрела в его сторону, она лишь услышала, как во второй раз открылась дверь и теперь из квартиры вышел и её муж. Это стало спусковым крючком. Она поднялась на дрожащих ногах и покинула эту зловещую кухню. Она сделала пару шагов и стала напротив детской спальни. Она прислонилась к ней головой и опустила руки. Она слышала загнанное дыхание сына за дверью и ощутила его отчаяние. Она не могла найти в себе сил, представить, что он сейчас чувствует. Она прикрыла глаза, сделала пару глубоких рваных вдохов и открыла дверь. Эндрю сидел у стены в самом дальнем углу своей комнатушки и дрожал, как осиновый лист на ветру, его молочные зубки отдавали смертный марш и больно бились. Его глаза, такие тёмно-карие, словно мёд, были широко открыты и смотрели перед собой, слёзы текли по его щекам и капали на колени. Он тихо плакал, и она не могла сдвинутся с места. У него в голове были лишь мысли о том, что его продали. Продали незнакомому мужчине, теперь он не принадлежал своим родителям. Даже себе. А ещё он смотрел на маму, что стояла в дверях его комнаты и тоже плакала. Она никогда не заходила к нему в комнату, она никогда не заступалась за него, она никогда не перечила отцу, вставая перед ним. И осознание этого, дало ему сил прошептать: — Мама.. Она тоже задрожала и сделала шаг в комнату, а затем ещё и ещё. Она кинулась к нему и упала перед ним на колени, обнимая его маленькое тельце и прижимая его к себе за светлую макушку и за хрупкую спину. — Прости меня… — она громко всхлипнула в его волосы, — прости… Мальчик на это лишь закрыл глаза и всхлипнул. Он устал за сегодня. Устал за этот вечер. Устал от этого всего. Устал от отца и от этого мистера Спира. Он устал и уткнулся в тонкие, костлявые ключицы матери и зарыдал в голос. Не скрываясь, не прячась, не боясь, что его могут услышать. Мама впервые в жизни его обняла, сама. Мама пришла в его комнату, обнимает его и плачет вместе с ним. Он никогда не мог об этом даже мечтать, он никогда об этом даже не думал. Но сейчас они здесь. Сейчас они вдвоём. Ужасно сломанные, разбитые и никому не нужные. Они сейчас сидят на холодном полу в объятиях и надеются, что он больше не придет домой, что он больше не тронет их. Они не хотят думать, что будет, когда вернется отец, они не хотят думать, когда вернется Ричард Спир, они не хотят думать, как будут себя вести завтра и как будут смотреть друг другу в глаза. Но это и неважно. Сейчас они сидят в детской комнате и плачут. — Прости меня. — повторяет его мама, и Эндрю не может на неё злиться.