Отражение друг друга

Рейнира наслаждается тишиной, наблюдая за огнём в камине, убаюкивающим уставший разум. После долгого дня она была измотана государственными делами и детьми, отдыхая в общих комнатах. Вспоминает, как сладко сопел Джоффри, когда она зашла проверить его, уголки губ приподнимаются, пальцы невольно пробегаются по дереву подлокотника привычным движением, как через его мягкие кудряшки, полученные от отца. Её мысли обрываются скрипом двери, поворачивается в кресле, всматривается в слабо освещённых покоях. Эйгон. Она с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза, наблюдая, как он сразу направляется к столу, наливает себе вино до краев. Рейнира уверена, он пришел, чтобы добить её. Не понимает, как он всегда находит её. — Что не так, сестра? Я испортил тебе настроение? Наконец, обращается к ней, на его лице глупая усмешка, когда он замечает её кислое выражение. Она не скрывает раздражения, сверлит его взглядом. Чаша терпения практически переполнена его поведением. Эйгон прихватывает кубок с собой, садится на кушетку напротив неё, их разделяет несколько шагов. — Нисколько, дорогой брат, мне всегда приятно провести время в твоей компании, — она проговаривает сквозь зубы. Эйгон не сдерживает смех, отпивает ещё вина, она может чувствовать алкоголь со своего места. — Хорошо. Мне стало скучно, по крайне мере, теперь мы может скучать вдвоем. — глаза сужаются, — Ты выглядишь так, будто нуждаешься в компании, сестра. В его словах присутствует какой-то подтекст, которого она не понимает, хмурит брови, замечая, как его взгляд скользит по ней. Раздраженный выдох срывается с её губ, когда она наблюдает, как он располагается на кушетке: ноги широко расставлены, откидывается на спинку, кубок опирается на колено. Она подмечает его уставшие глаза, синяки под глазами, царапину на скуле, но такой вид был привычным для него. — Почему бы тебе просто не заняться своими обычными делами: найти девушку на ночь или напиться до такого состояния, что не сможешь двигаться, дорогой брат? Её голос безразличный, но она насмехается над ним, обнажает его пороки. Это был обычный разговор для них — оба пытались задеть друг друга как можно сильнее, пока один из них не сбегал, и, обычно, это была Рейнира. Слова жестокие, но правдивые, Эйгон делает вид, что она не задевает его, выжимает смешок. — Так вот, кто я для тебя, дорогая сестра? — он вздыхает драматично, прикладывая ладонь к сердцу. — Пьяница, который может только думать о том, кого бы трахнуть? — сам Эйгон знает, что это правда, — Должен признаться, думал, ты большего мнения обо мне, что ты отличаешься от них, — указывает рукой в сторону двери. Рейнира слышит, что ранила его словами, быстро попав в цель, хмурится, ожидая последствий. Теперь он не оставит её в покое. — Я была бы большего мнения о тебе, если бы видела что-то ещё, брат, – выделяет обращение к нему. Её спина натянута, руки сжаты между собой на коленях, она думает, под каким предлогом могла бы покинуть комнату, прежде чем ситуация накалится. Сухой смех Эйгона отвлекает, возвращая внимание на него. — Кто бы говорил, святая Рейнира? Пример добродетели и порядочности. Такая идеальная, я могу только равняться на тебя. Его слова как хлысты, только глухой не понял бы сарказм в его словах. Она задела его и готовится ответить за это. Её челюсть сжимается от напряжения, взгляды пересекаются, каждый чувствует, как сильно они ненавидят друг друга сейчас. — Напомни, сколько темноволосых бастардов у тебя? Первый выстрел, в центр цели. Его голос уверенный и спокойный, Эйгон насмехается, во взгляде ничего хорошего, когда он с наслаждением впитывает её реакцию. Рейнира тут же подрывается из кресла, рот сжимается от злости, глаза загораются гневом, когда она делает шаг к нему: — Не смей, Эйгон. Предупреждает, тяжело дыша, она мать, готовая порвать за своих детей. Его взгляд встречает её, отпивает вино, наслаждаясь тяжестью атмосферы. Он выглядит расслабленным, но это лишь напускная уверенность. — Думаю, что это слишком тяжело для меня, сестра, ведь я не годен для высоких разговоров, — наклоняется в её сторону, чтобы прошептать с издевкой, — Бастард остается бастардом, не важно сколько раз ты будешь утверждать обратное. Вино развязывает его язык, обычно он не опускался до такого. Рейнира загорается от злости, подходя ближе, нависает над ним, она хочет ударить его, дать пощечину, сделать что-нибудь, чтобы выместить злость. Рука болезненно ноет от желания. — Оставь моих детей в покое. Это последнее предупреждение, она не будет терпеть издевки от своего никчемного брата пьяницы. Ей и так приходилось терпеть слишком многое, находясь среди змей во дворе, готовых обхватить её за любую, даже самую малую, оплошность. — И почему же я должен слушаться тебя, Рейнира? Не нравится слышать правду? Ты пытаешься отчитывать меня за праздный образ жизни, хотя сама недалеко ушла от меня… — он продолжает наносить ей удары словами, ухмыляется, прежде чем произнести, — Для скольких мужчин ты раздвигала ноги? Она физически чувствует, как слова наносят ей удар, отшатывается, гнев поднимает из глубин, заполняя собой все её естество. Рейнира больше не сдерживает себя, не помнит, как заносит ладонь, вмещая силу, которой в ней никогда не было раньше. До ушей доносится звонкий хлопок, голова Эйгона откидывается от удара, щека тут же краснеет. Наступает звенящая тишина, пока оба пытаются осознать, что только что произошло. Он медленно поворачивается к ней, придерживает щеку, шокирован, что она ударила. Эйгон низко смеется, как помешанный, пугая её, выражение его лица темнеет. — Теперь я вижу Таргариена в тебе, дорогая сестра, как хорошо ты прячешь это, — боль от удара распространяется по лицу, ему больно говорить, но это не было чем-то новым, — Полегчало? Его голос сквозит угрозой. Рейнира хмурится, скрывая боль в ладони, которой ударила его. Небольшое чувство вины затаилось в ней, когда она вспоминает, как Алисент заносила руку над Эйгоном. Рейнира не была такой, он вынудил её. — Иногда я задумываюсь, почему ты стал таким, — размышляет она, в её голосе проскальзывает сожаление, — Ты был таким милым мальчиком. Это из-за того, что твоя дорогая мать била тебя? Или отсутствие нашего вечно больного отца, его любви, хм? Несомненно, что-то превратило тебя в это… Она обводит его взглядом, знает, что причиняет ему боль, в его глазах всё отражается: она ломает его, также, как он ломал её. Эйгон отпивает вино, кубок практически пустой, хочет скрыть, как неприятны её слова, но внутри него что-то надламывается. — Я мог бы спросить то же самое, дорогая сестра, интересно, не из-за нашего отца, ты стала такой высокомерной, самодовольной шлюхой. Должно быть, печально — знать, что, даже если ты и займешь трон, то все равно останешься женщиной. Не поэтому ли ты вымещаешь на мне всё своё раздражение? Слова больно ударяются о неё, он знает её, как бы не хотелось этого признавать. Рейнира сжимает губы, дыхание тяжелое, когда она пытается успокоиться, мерцая от ярости. Думает о том, с каким удовольствием, она бы скормила его Сиракс. — Ты — насмешка над мужским родом, Эйгон, — наконец произносит она, — Неспособный даже выполнить супружеский долг и сделать детей собственной жене. Те слухи, что дети Хелейны не ваши, а твоего брата, народ смеется за твоей спиной. Уголки её губ приподнимаются, когда она понимает, где его слабость. Даже если это были лишь слухи, похоже, в них была доля правды. Эйгон выпрямляется, сжимает кубок в руке, его желваки напрягаются, но он не посмеет ударить её, разве что словами. — Твой муж — мужеложец, а дети бастарды, Рейнира. Это жалкая попытка заключает, как мало они отличались друг от друга. Эйгон впивается в её лицо взглядом, молчит прежде чем добавить: — А ведь мы могли бы быть прекрасной парой, не находишь? Оба убогие и сломленные. Он смеется надрывно, наблюдая, как она отступает от его слов. Рейнира, неожиданно для себя, вспоминает, как Отто предлагал их поженить, это было так давно, будто в другой жизни. Она хочет стереть с его лица веселье, отомстить за слова, за то, как он задел её, но Эйгон перебивает: — Мне интересно, почему ты так не хотела выходить за меня сестра? Ведь тогда я не был таким. Что тебе сделал невинный ребенок? Она смаргивает воспоминания: как брала его на руки, как он бегал за ней в младенчестве, обожал дергать за длинные серебристые волосы. Он был таким, пока в нем не начали взращивать ненависть к ней, пугая ребенка. Воспоминания затопляются её, заставляя отступить, неуверенно обращает внимание на брата и хмурится. — Ты был слишком молод, Эйгон. К тому же, это был выбор нашего отца. Эйгон проводит ладонью по лицу, сжимает свою челюсть, опираясь на колено, глаза блестят отчаянием. — И он сделал хороший выбор, не так ли, — усмехается, — женить свою дочь на мужеложце, а сына на сестре, которую он никогда не хотел иметь как жену. Она слышит боль в его голосе. Соглашается, что они оба сломленные, их глаза пересекаются, на секунду деля общие травмы. — Ты забываешься, брат. Давай остановимся на этом, — подходит ближе, чтобы забрать у него кубок, — достаточно на сегодня. Эйгон тянет руки за кубком, издаёт протестующий звук, слишком близко к её телу, полы её юбки задевают его обувь. — О, сестра, скорее, слишком мало, — пытается украсть чащу, но она поднимает её выше над своей головой. — Я думаю, ты ведешь себя слишком по-матерински для моих наклонностей, — выдает неожиданно. Рейнира хмурится, вопрошая, вглядывается в его лицо. Волосы на её шее встают от догадки, слишком вульгарной, чтобы она думала об этом дольше, чем с секунду. — Что это значит? Она не может объяснить, по какой причине ещё здесь и говорит с ним. — Это, — он обводит её взглядом, — То, как ты ведёшь себя сейчас… Почему? Бросает ей вызов, переводя внимание с себя и ждёт ответа. Рейнира сама не знает, не хочет знать. — Хочешь сказать, что волнуешься за своего брата? Не похоже на тебя, учитывая наши отношения. Она подмечает, как покраснела его щека, проявившийся след от её руки, чувствует мимолетное сожаление. Эйгон выглядит довольным, что заставил сомневаться в себе. Делает шаг назад, протягивая ему кубок, будто ей все равно — видеть, как он губит себя. Эйгон усмехается, забирая его, касаясь её ладони, его руки горячие. Залпом выпивает остатки, кидая пустой кубок куда-то назад, вынуждая её вздрогнуть. — Ты все ещё здесь. Не хочешь вернуться к своему сильному любовнику? — изображает удивление, — Ах да, я забыл, его сослали подальше от тебя, чтобы вы не заделали больше бастардов. Может, наш дядя мог бы помочь усмирить тебя, только вот он женат на другой. Какая жалость. Он притворно вздыхает, будто и правда переживает за неё, откидывается на спинку кушетки, наслаждаясь результатом его слов. Рейнира тяжело дышит от вернувшийся ярости, руки сжаты в кулаки. Он обнажил все её раны, какие смог достать. Резко преодолевает расстояние, нависает над ним, сжимая челюсть в руке, заставляя смотреть на себя. — Хочешь услышать правду, дорогой брат? Хорошо. Но никто не поверит словам пьяницы и конкурента за трон, — её шёпот злой, а ладонь сжимает до боли в тисках, — Я трахала и любила его годами, но ничего из этого не имеет значения, потому что я все ещё жената на Лейноре, и мои дети, наши дети, настоящие наследники Валарионы. Её голос жёсткий, она не будет устилаться перед ним, терпеть его слова. Не будет жертвой. Ухмылка Эйгона довольная, его темные глаза встречаю её, оба горят, но по разным причинам. Он наслаждается тем, как заставляет её — женщину, пред которой преклоняют колени, чувствовать себя слабой. Упивается этой небольшой властью. — Ты выглядишь злой… — осматривает её лицо медленно, останавливаясь на глазах, — Ты всегда прекрасна в гневе. И вот так, одной фразой, он ставит её в замешательство, побуждая изучать его на признаки горячки. Её глаза удивленные, огонь ярости будто потушили ведром воды. — Ты перепил вина, брат. Отпускает его подбородок, замечая белые следы от её пальцев, Эйгон будто тянется ближе, теряя её прикосновение. Любопытство останавливает её от того, чтобы уйти, его поведение было необычным. — Возможно, — голос теперь мягче, не такой жесткий. — Если твоей целью было разозлить меня и причинить боль, то, дорогая сестра, ты преуспела также, как и я. Ты выглядишь иначе, когда злая… Мне нравится видеть тебя такой. Её глаза расширяются, низ живота тянет от его слов. Она всё также удивлённо стоит напротив него, пытаясь осознать смысл его слов. Её представление об Эйгоне начинает рушиться, как песчаные замки, что любит строить Джейс в детстве, а Люк — разрушать. — Не поэтому ли ты всегда пытаешься вывести меня из себя? Она спрашивает, заранее зная, что пожалеет. Голос тихий, будто боится, что их услышат. В глазах Эйгона ответный интерес, когда они рассматривают друг друга, удивленные новой стороной их отношений. — Поэтому ли? Он знает ответ, чувствует что-то странное, когда она злилась. Обращала свой гнев на него. Всё внимание только на него. Глаза горят пламенем из-за него. Это было не желание причинить ей боль или страдание, ему просто нравилось, когда она была зла только на него. Они оценивают друг друга в тишине. Рейнира первой сдается и разрывает переглядывания, идет ко столу, чтобы наполнить кубок, утолить жажду, прикусывает губу, размышляя. Бровь Эйгона приподнимается, его глаза бегают по её телу, следят за каждым движением. Видеть её в смятении было приятно, обычно сестра была слишком самоуверенной и властной. Рейнира делает пару глотков вина и возвращается к нему, передавая кубок, следит, как он специально отпивает с той стороны, где касались её губы, ставит его на пол. Она так близко к нему, может просто протянуть руку, чтобы дотронуться. Неожиданно, она понимает, что между ними нет прежней ненависти, нет, это было что-то другое, волнительно новое. На губах Эйгона всё та же самодовольная усмешка, но взгляд мягкий, когда он впитывает её черты. Больше он не хочет причинять ей боль, пламя загорелось внутри него, но он не может вспомнить, когда начал чувствовать это. Рейнира первой отводит глаза, смущенная интимностью момента. — Не хочешь больше дразнить меня, брат? Её голос неожиданно мягкий для него, замечает сжатые на кушетке ладони. — Совсем нет, дорогая сестра, — его голос нежный, более низкий, в усмешке нет жестокости. — И ты не выглядишь так, слово заинтересована в ссоре. Совсем не похоже на тебя. Она с удивлением замечает, как улыбается на его слова, находя ситуацию забавной, его глаза загораются в ответ на её реакцию, рука незаметно дергается и сжимает обивку сильнее, сдерживаясь. — Действительно, не похоже. Я не заинтересована. По крайней мере, пока что… Пока ты не начнешь сам, дорогой брат, — она в ответ издевается над ним, но теперь не со злым умыслом. Эйгон фыркает, и напряжение между ними испарилось. Он наслаждался обменом колкостей, это было приятной игрой, которая не причиняла боли. — Хорошо, если я скажу что-то столь же грубое и неприятное, то буду ждать ещё одну пощечину, — тон игривый и насмешливый. Рейнира сдерживается, чтобы не улыбнуться ещё шире, смотрит на его красную щеку, рука неумышленно тянется сама, прикладывает холодную ладонь к его горячей коже. Удивляется своей неожиданной доброте. — Только если ты сам не попросишь, — она шутит. Эйгон замирает от её прикосновения, её ладонь на щеке, которая совсем недавно причинила боль, теперь пыталась забрать её обратно. Внутри него вспыхивает огонь от её предложения, в сознании возникает яркая картина. Он сдерживается, чтобы не умолять её об этом прямо здесь и сейчас. — Не искушай меня, сестра. Я могу попросить об этом. Его голос тихий, с придыханием, взгляды пересекаются, изучают реакции друг друга, внутри Рейниры буря противоречий. Чувство власти и желания, которые она давно не чувствовала, разгораются. — Не проси, дорогой брат. Я могу получить удовольствие от этого. Она не узнает свой собственный голос, когда заигрывает с ним. Эйгон уверен, что Рейнира нравится ему такой гораздо больше, чем в ярости. Её близость и вовлеченность в их небольшую игру возбуждает его как никогда раньше. — Это угроза или обещание, милая сестра? Губы Рейниры непроизвольно приоткрываются от нового прозвища, тут же скрывает довольную улыбку, сводя уголки губ вниз. Не отвечает, лаская его щеку пальцами, наслаждаясь реакцией брата, новой для неё. Эйгон прижимается ближе к ней, его тело практически вплотную прижато к ней, когда она возвышается над ним. Он дышит ей в грудь, вызывая мурашки, с приятным удивлением подмечает, что она тоже наслаждается взаимодействием, от этих мыслей его дыхание учащается. — Должен признать, если ты продолжишь улыбаться также, то мне придется продолжить потакать тебе. Эйгон не врет, он готов сдаться в её милость. Взгляд Рейниры задерживается на его губах, когда она говорит: — Ты хочешь потакать своей шлюхе-сестре, которую только что называл разными ругательствами? В голосе нет прежней ярости или вызова, скорее интерес, она пытается понять его. Оба танцуют на лезвии ножа, пытаясь не упасть обратно. Что-то подсказывает ему, что она была также порочной, наслаждаясь тем, что происходило. — Как неприлично с твоей стороны даже думать о том, что ты можешь вовлечь брата в свои… пристрастия. Эйгон смотрит на неё снизу вверх, чувствует, как узко становится в его бриджах, тепло её тела сквозь платье. Глаза Рейниры блестят от желания, к щекам и декольте прилила кровь, рука, наконец, оставляет его щеку, щекочет кожу, перемещаясь на горло. — Поэтому ты осуждал меня, оскорблял, что я раздвигаю ноги для мужчин? — её голос надрывается, когда она говорит, — Ты завидовал им? Она слегка сжимает ладонь на горле, его зрачки расширяются, глаза темнеют, самодовольная ухмылка исчезает с лица. Сначала он не отвечает, наплыв чувств оставляет его без мыслей, напряжение между ними можно резать кинжалом. — Возможно, — отвечает он тихо, не отводит глаз, не моргая, чтобы видеть её реакцию. Рейнира улыбается, наслаждаясь тем, сколько власти имеет над ним, осознанием, что все это время он не ненавидел её, не хотел причинить боль, он хотел её для себя. — Ты представлял себе это, не так ли? Она наклоняет напротив его лица, открывая вид на вырез платья, теперь он чувствует её дыхание на своей лице, сглатывает тяжело, Рейнира чувствует это, будто специально прикусывает нижнюю губу, прежде чем добавить: — В своих маленьких темных фантазиях? Его дыхание застывает в горле, когда она сжимает ладонь, чувствует потерю контроля, но ему это нравится, не сопротивляется, с желанием ожидая её действий. Рейнира чувствует под ладонью как быстро бьется его сердце. — Возможно, — отвечает хрипло. Он может рассмотреть каждую морщинку на её лице, огонь отбрасывает причудливые тени на её идеальном лице. — Как часто, дорогой брат? Что ты представлял, когда доводил себя до предела? — шепчет с придыханием. В её воображении возникают яркие картинки, заставляя свести ноги от желания. Лицо Эйгона краснеет от прилива крови, дыхание прерывистое, когда он признается, не отвечая на второй вопрос: — Должно быть, слишком часто. Его глаза на её губах, умоляют о внимании. Рейнира всего в нескольких сантиметрах от него. Смеется томно, ураган эмоций бушует внутри неё. Разум давно покинул хозяйку, только древняя кровь поет в ушах, прося о большем. — Всё это время я думала, что ты ненавидишь меня. Оказывается, ты просто хотел трахнуть меня, не так ли? Эта мысль веселит её, что её брат ничем не отличался от других мужчин. Думает о том, как часто он смотрел на неё, представляя, что хочет сделать с ней, желая взять её, когда они ругались, эта мысль будоражит. — Удивлен, что ты никогда не замечала этого. В конце концов, в моей крови желать тебя. Не то чтобы ты облегчала мне задачу. Он знает, что говорить, чтобы удовлетворить её. Ладонь Рейниры всё еще на горле, другая опирается на его плечо, Эйгон разве что не стонет, когда она сжимает ладонь. — И что я сделала? Как осложнила тебе задачу? Рейнире слишком нравится играть с ним, голос приторно сладкий, она не помнит себя такой. Эйгон усмехается с грустью из-за того, как слепа она была, пока он отчаянно нуждался в ней, пусть и неосознанно поначалу. — Легче сказать, чего ты не сделала, милая сестра. Она наклоняет над его ухом, слышит, как он вдыхает её запах, чувствует, как его нос задевает нежную кожу шеи. — Ты хочешь дотронуться до меня, не так ли? — шепчет. Он молчит, не отрицая, сердце бьется быстрее. Эйгон хочет гораздо большего, чем просто дотронуться до неё. Желание между ними растет, невыносимо тяжелое, оба загоняют друг друга в ловушку. — Прошу. Наконец, признается, умоляя, его глаза заискивающие, дыхание прерывистое. От прежнего Эйгона ничего не осталось. Момент между ними настолько интимный, настолько неправильный, грудь Рейниры часто вздымается от ощущения горячего и умоляющего о ней тела. — Тогда, милый брат, я даю тебе своё разрешение.