Отражение друг друга

Её шрамы вторят его, горят пламенем на коже, напоминают о потерях. Теперь на ней всегда закрытые одежды: ожоги и шрамы плотно спрятаны под ней, сердце туго затянуто поясом. Но разум всегда помнит о них, даже когда они не видны чужому глазу. Ожоги уродуют некогда красивое и желанное тело, а от мысли о том, что ей придётся открыться кому-то, помимо фрейлин, становится страшнее, чем от шанса снова попасть на поле битвы. Первый раз увидев изуродованное тело, Элинда не переставала рыдать, пока её не отослали. Рейнира хотела залиться слезами следом, утопить себя ими, но она всё ещё оставалась правителем, не имела права быть слабой в глазах подданных. Эйгону же досталось более. Он принял основной удар, пусть и ненамеренно закрыв врага в беспорядке тел драконов и всадников, что воткнули нож в спины своих правитетелей. Он смирился со шрамами, игнорируя косые взгляды, лишь гордо поднимая голову, прикрываясь маской равнодушия. Но стоило остаться наедине с самим собой, снять одежды, как боль и ненависть возвращались, будто и не покидали прежде поломанное тело. Сильнее всего шрамы беспокоят в непогоду. Какая ирония, что переговоры между главами чёрных и зелёных выпали на штормовой день. Их разделяет круглый стол в холодном, мокром и разрушенном замке. Замке, за который погиб его брат и её муж. Очередная ирония. Раньше он бы посмеялся, кинул в неё насмешки, но сейчас с трудом смотрит на сестру. Такую же израненную, что и он. А проклятый замок — отображение их внутренностей: разрежь и почувствуешь запах гари и гнили. Изучает его изувеченное шрамами тело: часть лица и шеи покрыта рубцами, брат хромает, ранее красивое лицо искривляется от боли, когда он падает на резной стул. Что-то внутри Рейниры содрогается от того, насколько они сейчас похожи, пустой желудок готов извергнуть желчь. Глаза врагов встречаются, без слов соглашаясь: я понимаю, каково тебе. Приступает первый, голова гудит, и она поначалу не способна сконцентрироваться на словах. Прячет ладони в перчатках под столом, стараясь прийти в себя, а внутри кричит дикий огонь, эхом отдаётся в пустой оболочке. Рейнира уверена: брат читает её как открытую книгу, мысль отрезвляет, она сглатывает и вступает в диалог. Неуверенный голос обретает силу с каждым словом. Смотреть на него тяжело, он — напоминание о смерти двух её детей, боли, ожогах, войне и последних криках Сиракс. Поэтому она молит богов, взывает к своей разумной стороне, повторяя про себя, что ни в одной из потерь брат не был виноват. Что его так же посадили на трон и предали. Что он так же понёс огромные потери. Что, если они не остановятся, то уничтожат друг друга, и то немногое, что осталось. Эйгон знает, что голос у него дрожит, когда вынуждает себя произнести предложение в наступившей тишине. Помнит, как много времени ушло, чтобы принять это решение, сколько Лорду Стронгу пришлось привести аргументов, чтобы он даже начал рассматривать столь унизительную перспективу (после того, как перестал бросать в него предметами). Как оскорблен и зол он был о памяти сына и Хелейны, стоило этой идее повиснуть в воздухе на совете. Возможно, мастер над шептунами подмешал ему что-то или попросил ведьму Эймонда, иначе он не знает почему согласился. И почему так тяжело было произнести приговор вслух. Как удар под дых, как быть подхваченным в пасти дракона, бесполезно болтаться в ожидании её реакции. Не дышать, не моргать, чтобы не упустить ни секунды её эмоций, хорошо скрытых под маской. Она была готова к этому. Уверена, что это не решение Эйгона. За его спиной стоит невидимый совет, так же как и за её. От их решения зависит цена мира для всех Королевств. Секунды текут слишком медленно, она концентрируется на каплях, что шлёпаются с дырявой крыши на промозглый пол. Ожоги ноют, снаружи замка шторм. Когда она выносит приговор, внутри неё штиль. *** Местами его кожа грубая, местами — нежная и розовая, недавно затянувшаяся, но Рейнира везде дотрагивается одинаково осторожно. Для Эйгона её губы на теле — спасение. Лучше вина и макового молока снимают боль, когда касаются шрамов. Так нежно и легко, как мотыльки, которых любила Хелейна. Однажды младшая сестра посадила на него бабочку, совершенно невесомую, нежно-розового окраса, как крылья Санфайера. Обычно Эйгона раздражала сердобольность сестры, но в тот день он замер, с изумлением рассматривая существо, что не торопилось улетать. Прикосновения жены ощущаются как лапки той бабочки, а её кожа под его ладонями подобна крыльям мотылька: если поймать неаккуратно, сжать неправильно, то можно уничтожить, снять пыльцу, что позволяет ей летать и жить. Эйгон знает каждый дюйм её кожи, с годами она привыкла быть обнажённой с ним, но изредка он может поймать взгляд прежней неуверенности. Воспоминание о слезах, как отчаянно сестра обнимала саму себя, скрытая слоями одежды, как дрожала перед ним, снова возникает перед глазами. В первую брачную ночь он обнимал жену, качая в объятиях, шепча всякие глупости, чтобы отвлечь. Всё, что он помнил о детстве, стараясь не задеть душевные раны. Эйгон должен быть оскорблен, расстроен, но только успокаивается, что она позволила себя обнять. Для Рейниры его жёсткие объятия и горячий шёпот — единственное, что удерживает в сгоревшем теле. Кажется, что она состоит из пепла, поэтому каждый раз удивляется, что не рассыпается от его рук. Время от времени она молит, горячие слёзы текут из глазниц: — Сожми меня до хруста костей, иначе я исчезну. Он всегда слушает, всегда обнимает до боли, чтобы она ощутила своё живое тело. Удивительно, как его сердце всегда бьётся в такт её. Оба вдыхают запах друг друга, но никогда не скажут вслух, что пахнут серой и гарью. Рейнира бы никогда не поверила, скажи ей кто-нибудь, что брат, которого она так не желала и научилась ненавидеть, станет единственным спасением. Её маяком во тьме. *** Без Сиракс одиноко. Пусто. Часть её умерла с драконицей, осталась на обломках Грачиного приюта. Только когда израненный Санфайер прижимается к ней, позволяя забраться на себя, она закрывает глаза, представляя Сиракс, становится целой. Ровно до того момента, пока морок не спадёт. В один из дней Эйгон приносит яйцо из кладки Дримфайер: оно золотисто-жёлтое, слишком похожее на чешую Сиракс. Ненавидит себя за это решение, стоит ей упасть на его плечо, сотрясаясь от всхлипов, поэтому делает, что умеет лучше всего — сжимает до боли, и Рейнира снова дышит, снова с ним. Боги милосердны, понимают оба, когда её утроба расцветает, на удивление мейстеров и самих правителей. Проходит пара лун, прежде чем скорлупа яйца надламывается, и на свет появляется дракон с жёлтой чешуёй, оглашая нежным писком их покои. — Это девочка, — уверенно произносит Рейнира. Эйгон рассматривает маленького дракона, как жена протягивает обожжённую ладонь, стянув перчатку, и даёт принюхаться к будущей наезднице. К тому моменту, когда дракон подрастёт, Рейнира, возможно, и не сможет на него взобраться. Конечно, он не говорит этого. — Да, драконоблюстители сообщили мне. Засматривается на профиль жены, такую редкую улыбку, что греет его болезненные кости, понимает, сделает для неё всё, отдаст всё, чтобы видеть счастливой. — Я не о драконе. Она смеётся, и этот звук настолько чуждый, настолько редкий, Эйгон замирает, внутри живота бьются обломанные мотыльки. Рейнира забирает его ладонь в свою, чтобы положить на округлившийся живот. — Этот дракон. Девочка. Улыбается так широко, отчего на его глазах выступают слёзы, кажется, что не было ни войны, ни вражды, а он лишь нашкодивший подросток, которому помогает избежать гнева матери сестра. Как бы Эйгон ни желал вернуться, в счастливый момент уединения, он поражённо осознаёт, что может дышать свободно, груз спадает с его плеч. Наконец, он сможет отпустить прошлое, избавиться от призраков. Они восстанавливают друг друга: часть за частью, так же аккуратно, как отец отстраивал модель древней Валирии, стараясь не обломать даже, казалось бы, ненужные части. Возможно, лишь возможно, в один день они снова смогут стать целыми.