Грохот сердца

Стрелки на часах постукивали, издавая характерный звук, мгновениями казалось что тиканье становилось громче и тотчас затихало. В комнате было так тихо, что казалось если бы перо упало на пол, то его эхо разнеслось по всему дворцу. Когда-то белые стены стали серыми и обшарпанными, покрытые засохшими красными пятнами и если долго на них смотреть то можно увидеть различные рисунки, где-то пятна превращались в следы ладонь, где-то в туловище, где-то в голову. Высокие потолки, такие белые и пустые. Шкафчики в которых хранились всевозможные пробирки, таблетки, колбы, ампулы, сиропы с непонятным содержимым, беспорядочно валялись шприцы, скальпели (покрытые застывшей алой жидкостью), ножницы, распаторы, на нижних полках лежали пакеты Гемакона, некоторые из которых уже протекали, создавая на потрескавшемся и пыльном паркете лужицы крови. Лампочка светила ярким желтым светом, кажется, ее поменяли совершенно недавно. Единственное окно (если его так можно было назвать), было маленьким и находилось почти у потолка, разглядеть оттуда что-либо было невозможно, только если пододвигать старое кресло, от которого уже выкрутились все болты, и надо с опаской вставать на него так чтобы не навернуться. Хотя он и понятия не имел зачем ему туда смотреть. Из этого окна исходил лучик света, который разбудил его. Пускай по этому можно было понять, что сейчас утро, но на часах было то ли полночь, то ли полдень… Он сошелся на мнении что Дотторе не выставлял время на этих часах, а засекал таймер по памяти. В помещении было холодно, но из-за обогревателя под боком и одеялами становилось теплее, но не на душе. На Панталоне давила вся эта невообразимо скудная обстановка, его зрение превлекали очертания кровавых следов на стене. Он думал что происходило в этой комнате, каждый помысел был мрачнее предыдущего; может на койке, на которой он мирненько лежит, когда в страшных конвульсиях умирала человеческая душа… тошнота мерзко подступала к горлу. Ему не было дело до тех людей, которые здесь истязались в муках, ему было тошно от одного упоминания мук. Представление о том как, к примеру, беременная женщина корчилась от боли в мучениях от элеазара, наводило панику и заставляло чувствовать страх перед Дотторе. Панталоне, несмотря на их физическую близость, всегда держал у себя на уму: «не доверяй голодному хлеб резать». Он считал, что Доктор залегко поделит его финансы при первой же возможности, и кто знает какая это будет возможность, когда он спит или когда он убит… Он был уверен в том что его никто не способен полюбить не из-за того что он богат. Сколько бы у него не было отношений в конце концов все сводилось к море. Он встречался и с девушкой, которая изменяла ему, и с болезненной бездомной девушкой, и с девушкой из королевских кровей, но все выходило к тому, что любили не его, а его кошелек. Панталоне не понимал как устроен мир, одну часть жизни он зарабатывал деньги, чтобы стать любимым, а теперь будучи при деньгах он оказался никому не нужным. Осознав и смирившись с этой несправедливостью мира он начинал короткие и непринужденные отношения. От Дотторе он хотел того же. Что можно было ожидать от личности, с которой ты познакомился из-за денег? Да, было забавно послушать о его жизни, но теперь… Громкий хлопок двери оглушил Панталоне, заставив его нервно вздрогнуть, а после разозлился что его отвлекли от потока мыслей. Панталоне вернувшись в реальность понял что он все также сидит на больничной койке, в том же самом больничном халате, с мокрой от пота спиной, со слипающимися от тяжести веками, со слабым недомоганием и с пульсирующими висками от головной боли. Одеяло укрывало ноги ниже коленей, а подушка лежала на полу. В комнату зашел Дотторе. Он уселся на стул, который стоял около кровати, и одним плавным движением ладони положил обезвоженное тело Панталоне на койку. Он перебирал его кудрявые волосы и старался делать это настолько нежно, насколько мог, но получалось все равно грубовато. Лоне было комфортно от этих поглаживаний, пускай и не идеальных, но это расслабляло и заставляло автоматически тянуть свои ладони к его щекам в ответ. Рядом с Дотторе ему было уютно, но порой боязно. Доктор слишком непредсказуем, вспыльчив и неадекватен для этого скучного Тейвата. Может он и вовсе создание не от мира сего… будь то правдой Регратор бы и бровью не повел.  – Доброе утро, золотце. По-видимому тебе полегчало. Радует. Есть ли еще какие-то симптомы и беспокойства? – Его голос не был заспанным - вновь работал всю ночь. Дотторе снял с головы маску, положив ее на ближайшую тумбу, и чмокнул Лоне в лоб, проверив таким способом температуру, и убедившись что она в норме, его лицо растянулось в улыбке, а рука потрепала Панталоне по плечу.  Выслушав симптомы Лоне второй предвестник дал ему таблетку от головной боли. – Думаю, что к середине дня можешь выписаться, только при условии что ты будешь отдыхать. – Почему? Может я хочу прожить свои последние дни так как захочу. Я хочу внести вклад в экономическую сферу. Да, это неправильно, но это мои последние дни, не у всех как у тебя есть бессмертие, так что будь мил учитывать мою точку зрения. – Я тебе сколько раз говорил, что ты будешь жить и дальше. Противоядие уже в разработке. Ты сам себя накручиваешь тем самым делая хуже. Отдохни. –…Где ты был всю ночь? – Половину ночи я просидел около тебя на этом – Дотторе хлопнул ладонью по спинке стула, – стуле. А потом вместе со срезами проводил эксперименты для создания твоего противоядия. Тебя больше ничего не беспокоит? В ответ прозвучало громкое молчание. Панталоне расспрашивал Дотторе о том что случилось пока он болел. Как оказалось все стабильно, не считая того, что Тарталья обвинил того в краже бутерброда за что получил нехилый подзатыльник; в Снежной и вправду очень редко что-либо меняется, а если и меняется то быстро и кардинально, и никто не знал плюс это или минус, но Панталоне будучи радикалом поддерживал изменения. В присутствии Дотторе больничная комната и не казалось такой устрашающей. Теперь по-своему ласковые слова витали в атмосфере успокаивая разум Регратора. И те багровые пятна на стене казались вовсе не кровавыми метками, а неудачным ремонтом. А вся грязь и запыленность говорила лишь об отсутствии ассистентов и уборщиков.  – Дотторе, я бы хотел отблагодарить тебя за твою помощь. – Это был мой долг. – Мх. То есть ты отказываешься? – Никак нет. Я только рад провести с тобой время, – проговаривая эти слова второй предвестник явно застеснялся и покраснел. Ему было в новизну говорить подобные любезности и произнося их он боялся выглядеть смешно, и его застенчивость делала его в разы милее. – Тогда встретимся завтра у меня в особняке, в часов 18 вечера. Ты будешь свободен в это время? – Для тебя я свободен 24/7, золотко. – Аэ… Хорошо, – Засмущались уже оба, но не из-за того что Дотторе - виртуоз пикапа, а из-за того что оба одновременно почувствовали стыд за его слова. Доктор, поняв что облажался, вышел из комнаты, якобы, за вещами Лоне. Попути он всячески материл себя за такой непутевый флирт. Одежду Панталоне он постирал, чтобы показать ему какой он домашний. Правда, пока он стирал сам чуть не захлебнулся в пенной воде и по итогу домыли за него.  Панталоне быстро собрался, поблагодарив Доктора за столь гостеприимный прием и уже было готов был выскочить, но путь к выходу ему преграждал Дотторе. – Это спасибо вся твоя благодарность? Может хотя бы поцелуешь? – Регратору уже на секунду послышалось что Дотторе попросил денег взамен на помощь, но нет… Он и сам хотел поцелуй, так что цена не такая уж и большая. Их ладони сцепились, а тела прижались друг-к-другу в то время как губы были сомкнуты в долгом и страстном поцелуе. На выходе из дворца Лоне попрощался с партнером, одарив его лоб коротким чмоком – не только же тому его в лоб целовать. Рядом стояла в ожидании карета. Лошади тихо ехали, постукивая своими копытами. На улицах уже вовсю пыхтели разнорабочие, украшая улицы Снежной яркими гирляндами, елочками, расчищая дороги от снега, засыпая песком места, покрывшиеся льдом; в общем делали все то, что делают все разноробочие в преддверии нового года. Новый год в государстве любви являлся самым высокопочитаемым праздником и готовиться к нему начинали еще за 20 с лишним суток до его наступления. На праздник устраивали ярмарки, богослужения в церкви, приостанавливались войны (которых в Снежной уже давно не было), сама Царица ненадолго выходила с кратким обращением к народу, водились хороводы вокруг центральной ели на площади, ходили аниматоры в костюмах деда Мороза и Снегурочки и поздравляли детей, дарив им сладости. В общем единственный денек без горя и насилия народ Снежной проводил до апогея своей душевной доброты. И хотелось чтобы так было всегда. Хотя, Панталоне не понимал как он при виде счастливых лиц прекращал быть мизантропом, становившись гуманным до боли в душе. В такой комфортной обстановке не хотелось работать. Особенно зная, что до праздника ты не доживешь, а если и доживешь то калекой. Не самая благоприятная идиллия.  Вернувшись в свой особняк Лоне наконец-то почувствовал себя уютно, без задней мысли о том что тебя зарежут во сне. Сил на что-либо еще кроме того как закусить горе не было. Правда, и еда в этом плане не была такой сытной, даже учитывая тот фактор, что он за те два дня удотворительно так и не поел. Хотя, проблемы с желудком у него всегда были.  Весь оставшийся день Панталоне пытался взяться за бумаги, но голова была слишком тяжела хотя бы для того чтобы вспомнить что запрашивал клиент пару суток тому назад. Поняв, что у него ничего не получится, а если и получится то из этого выйдет каша. Он смирился со своим ничтожным положением.  Лоне выпивал бутыль вина. Сам с собой наедине. О какой компании могла идти речь если он сам себе не мог доверять? Узнав о том, что он учиняет в нетрезвом состоянии ему становилось очень уж стыдно. Он который раз говорил, что перестанет выпивать в компании, но каждый раз соблазн одерживал верх. Несмотря на это, он никогда не внушал себе мысль в принципе прекратить вливать в себя литры алкоголя. Алкоголь был приятен и нежен и, пожалуй, только с ним на едине не ощущал какого-либо стыда, не покрывались красными оттенками мочки ушей, не образовывалось желание оправдаться. И так стакан за стаканом. Каждый раз он думал, что выпив еще алкоголя ему полегчает, но невыносимые мысли все стремительней вынуждали выпить новый бокал крепкого вина. И так проходило множество его вечеров. Сам того не заметив он уснул прямо за своим столом. Проснувшись он обнаружил себя лежащим в кровати, он плохо помнил где именно засыпал, но зная себя, прикидывал что где-то за столом, а положили в постель его слуги. Время уже было за 11 утра, интересно, до скольки он вчера засиделся. С громким зевком он поднялся с кровати и, протерев и прищурив глаза, он прочел расписание на день, составленое его секретарем. На самом деле он никогда не выполнял эти расписания и они по-большей части служили своеобразной напоминалкой о событиях будущего дня. В этом расписании было странным то, что оно было пустое. Вверху листа красовалось громоздкое «Расписание», а первый и единственный пункт гласил отдых. Когда господин девятый предвестник заболевал заботливые горничные зачастую ему подкладывали такие пустопорожнии бланки. И он ценил эту заботу. (и этот отдых) В честь этого он провалялся еще час и только потом из-за назойливого бурчания живота он пошел завтракать.  Попивая свой холодный кофе он читал газету. Лоне изредка читал газеты и читал что все что там публикуется - сплошное вранье. Помимо усиливающейся ненависти к консерваторам, прочтение новостей никакой информации не преподносило.  – Изабелль, дорогая, – Регратор ласково обращался к подчиненным. Ему было забавно наблюдать над их сконфуженными лицами, а также он знал какой страх на них наводит и дабы смягчить обстановку придумал каждому подданому по кличке. Смущенная кокетством Изабелль, повернулась в сторону хозяина, – господин Доктор прибудет в особняк в часам шести вечера. Я хочу чтобы наш персонал встретил его должным образом. Дорогая, я надеюсь что ты знаешь что такое должный образ, не разочаруй, – Лоне оставил смятенную горничную и ушел к себе в кабинет прихорашиваться.