Если нет секс-игрушек, используйте подушку

Арсений выгибается. У него ломка. Ломка — сильное слово, но он проснулся, похлопал ладонью по правой половине кровати: Антона рядом нет. Из задницы течет, комната вся в ягодах. Антона все еще нет. Пробка давит на простату, из головки члена капает эякулятом, он выгибается и скулит, зовет-зовет-зовет. — Ну, где же ты шляешься? — воет Арсений на высокой ноте. Утро длится тягуче, медлительно, а еще очень и очень голодно. Он уже кончил, но ему хочется снова, опять. И не хватает альфы. Но вдруг нос утыкается в соседнюю подушку, и голова понимает: оно. Антон будто обволакивает его с головы до ног, и Арсений трется членом о простыни, выгибается, чтобы было больше, сильнее и ярче. Он сжимает ее зубами, всасывает в себя запах, густой, знакомый, трется щеками. «Не дай Бог кто-нибудь войдет!» — а потом понимает: «Ну, сколько можно, Антон, войди, пожалуйста». Ему хочется, чтобы его взяли, взяли хорошенечко, а потом неуемная голова рисует: шляется там со своими шлюхами. Рык вырывается из горла, он тянет подушку вниз, сжимает между ног и проезжается головкой. Он как наяву видит: Антон вымажется его выделениями, будет пахнуть с головы до ног, целиком, чтобы каждая собака знала, чей. Вытаскивает пробку, чтобы течь сильнее и чтобы изо всех щелей на ткань капало. А потом краснеет, мучительно, до нежных пяточек, отодвигает подушку от себя, зарывается носом под одеяло: так нельзя. Это мало того, что просто-напросто посягательство на человека и его свободу, так еще и на его любимую наволочку. Под одеялом смачно пахнет ими с вечера, Арсений скулит, откидывает его, тянется к подушке и думает: «Я ее спрячу, и Антон не заметит, все будет хорошо». Он видит темно-зеленый огуречный узор, вспоминает разметавшиеся по нему пряди, задыхается вдохом и въезжает бедрами.