Если нет секс-игрушек, используйте подушку

Туман возбуждения рассеивается. Арсений чувствует под собой расплывающееся мокрое пятно, задница не очень приятно зудит после вечернего марафона и сегодняшней пробки. Края опухшие и — он уверен — красные. Арсений трогает их пальцами и будто на пробу проталкивает один, проверяя: да, наконец-то хотя бы крошечная передышка. Ткань под членом мокрая, он понимает в полной мере, насколько ему сорвало голову, но мысль о том, что он осквернил ее, что Антон действительно мог бы лечь на эту подушку и вымазаться в его сперме, заставляет напоследок еще раз проехаться бедрами. — Маленький, что ты делаешь? — шепчет Антон, подкрадываясь из-за спины. — Дрочил, мой хороший? Арсений дергается, но не выпускает из рук доказательство своего грехопадения, вцепляется пятерней, прижимая к себе и проезжаясь уже опадающим членом по влажной наволочке. Щеки красные, как и шея, хочется убежать и спрятаться, и он так и остается лицом в простыни. Антон переворачивает его с бока на спину вместе с окаянной подушкой, нависает над ним и спрашивает: — Это моя подушка?.. — голос у него пустой, выжидающий, словно он кобра перед броском, и Арсений скулит. — Нет, дорогой, так не пойдет, — Антон садится ему на бедра, пришпиливает, словно бутоньерку на дорогой костюм, — отвечай, солнышко. Арсений мотает головой из стороны в сторону, жмурится, отпускает подушку — все равно теперь она зафиксирована Антоновыми бедрами, — и прикрывает глаза ладошками. — Мой маленький мальчик стесняется, — Антон курлычет эту фразу уже на ухо, аккуратно обнимает пальцами запястья и тянет, — ну же, котенок, посмотри мне в глаза. Арсений чувствует приказ, но не может, будто магмой выжигает, он растопыривает пальцы, видит сквозь щелочку плутоватый взгляд и снова прячется с громким: — Нет! И если бы его чувства не были обострены до предела, если бы он не продумывал двенадцать планов, как сбежать из этой ловушки, то он бы не услышал тихий смех, который наверняка не над ним, не злобный, он над ситуацией, но Арсения сама эта ситуация возводит в абсолют, растягивает, будто средневековой пыткой, в разные стороны. — Вот значит как, — тягуче произносит Антон. Пальцы отпускают запястья, и Арсений выдыхает с облегчением — и разочарованием тоже. Он понимает: Антон забудет, нальет чай и встретит на кухне, как ни в чем не бывало. Арсений отчаянно хочет внимания, хочет быть увиденным и услышанным, принятым. Для этого придется вскрикнуть, удержать Антона за руку и сказать: «Посмотри! Посмотри, что я сделал!». И это страшно, так страшно, что он подчиняется другой своей части, которая прячется в кокон, лишь бы не испытывать отвержения. Эта часть боится отказа больше, чем невнятного состояния между любовью и нелюбовью, ведь в глубине души уже знает, что ее никто никогда не любил — до Антона, — и по старой привычке защищается. Но спустя несколько мучительных секунд Арсений слышит, все еще жмурясь, как звенит пряжка, а за ней расстегивается молния, и на глаза чуть не наворачиваются слезы от облегчения. Антон приподнимается и тянет на себя проклятую подушку. Арсений не успевает среагировать, тянется руками, чтобы забрать, но только пищит вдогонку: — Мое! Но слишком поздно, и Арсений видит, как Антон проходится носом по влажной ткани, как закрываются его глаза и как он рычит. Тягучая капля смазки остается в уголке его рта, и Арсений тяжело дышит, понимая, что уже снова начинает течь. А потом Антон облизывается и смотрит на него: — Разве ты не этого хотел?.. И Арсений жмурится, пищит, потому что, да, именно этого он и хотел, но не говорите же этого вслух, пожалуйста. Тянет на себя покрывало, чтобы задохнуться в нем, чтобы скрыться, но Антон быстрее и ближе к этому скомканному куску ткани. Он спихивает комок с кровати, пересаживается выше на арсеньевскую грудь, оставляя сбоку подушку, и шепчет: — Ты же знаешь, что я не уйду, пока ты на меня не посмотришь, маленький, — с этими словами Антон подносит руки к его лицу. Он будто снова в школе, сжег мамины шторы, попытался отстирать копоть — не вышло. И пришло время каяться. От близости чужих запястий Арсений чувствует запах, свой, смешанный с альфовским миндальным на ароматических железах. Он открывает рот и хрипит, безмолвно выпрашивая хотя бы один, пусть указательный. — О нет, Арсюш, ты не получишь пальцы, пока не откроешь глазки. Арсения эти «глазки» убивают. Он осторожно их приоткрывает: Антон именно такой, каким ощущался — лукавый черт. Арсений скулит, вытягивает руки вдоль тела, маясь, не зная, куда зарыться ногтями. Сердце колотится бешено, а он под присмотром строгих, но справедливых глаз. — Другое дело, хороший мой, — мурлычет Антон. Альфа затыкает его рот пальцами, даруя то, что обещал. Он давит на язык, не давая вобрать, облизать и пошевелиться. Арсений хрипит в ответ на его властность, а ладони подрагивают, с трудом оставаясь на месте и не возвращаясь к глазам. Он скребет пальцами по простыни, руки дергаются, и Антон цокает: — Нет-нет-нет, ты не спрячешься снова, мальчишка. Альфа разводит ноги шире и придавливает коленями предплечья. Арсений воет от веса на руках, оттого, как это ощущается карой небесной, болезненной, но необходимой. И понимает: назад пути нет, он гол и раскрыт, как на казни. И именно казни он и выпрашивал. Несправедливого суда, суда в свою пользу. И желудок сжимается, а мысли нашептывают: «Так прими же его с честью». — Если бы ты меня слушался, тебя бы не пришлось фиксировать, котенок. Антон на нем тяжелый, и Арсений хочет этого, хочет, чтобы в груди спирало от его веса, чтобы руки, пришпиленные, болели. Он хочет, чтобы его никуда не отпускали, держали крепко-крепко, чтобы каждым крошечным движением подтверждалось: «Ты мой». Чтобы мама простила шторы и крепко прижала к себе. А еще ему стыдно. Он хочет, чтобы на него смотрели, но это так страшно, ведь он невыносимо провинился. И Антон ерзает на груди, дразня, заставляя обратить внимание на силуэт жаждущего внимания члена в белье, — он приспустил джинсы, — и теперь Арсения от желанной головки отделяют неприступные сантиметры воздуха, тонкая хлопковая ткань и занятый рот. И ведь даже попросить не может, потому что на языке выводит круги подушечка большого пальца. — Я правильно понимаю, что ты хотел, чтобы я спал на этой подушке, мой хороший? — говорит Антон, приподнимая бровь и вытягивая палец из его рта с громким хлюпом, пускающим мурашек по арсеньевской шее. — Отвечай, солнышко. Арсений смотрит на него, на мягкий полуизгиб губ, на кудряшку, наверняка мешающуюся, на капельку пота на лбу, но не в глаза, не может, как ни старается, и выпускает покорное: — Да. Антон привстает, и его колени давят сильнее. Арсений и сам знает, что такого «да» недостаточно, что Антон заслуживает всех слов мира. Руки блаженно ноют от прицельного веса на коже. — Агх, — хрипит он в бессвязной просьбе прекратить, запрокидывает голову и глотает воздух. — Тч-тч-тч, котенок, ты заслужил, — успокаивает его Антон. Возбуждение вибрирует в животе гремучей змеей. Арсений пищит, и спустя томительные секунды его Бог снисходит, дает ему благословенную паузу, присаживаясь и переставая давить всем весом. — Ты знаешь, как правильно, Арсюш, правда же? — Антон выжидает, массируя арсеньевские виски, разминая сокрытые в морщинах следы боли, и бормочет: — Такой красивый в своем бессмысленном упорстве. Воздуха не хватает, потому что Антон всем весом на груди. Тело дрожит, а буквы замирают комком в солнечном сплетении перед тем, как Арсений наконец выстанывает правильные слова: — Да, папочка, — он чувствует, как теплеют щеки, но договаривает целиком: — я хотел, чтобы ты на ней спал. Внутри его все еще трясет мелкой дрожью, но он напоминает себе: рядом с Антоном можно быть маленьким. Он может упасть в объятия, рухнуть с головой, и его поймают. И словно подтверждая ход его мыслей, альфа сдвигает колено с его правой руки и тянется к ней пальцами. Арсений чувствует мягкие губы на своем запястье. — Ах, — он удивленно округляет рот, почему-то эта ласка бьет прицельно, отзывается щекоткой в животе и подергиванием члена, а Антон только приподнимает бровь, кружа и разминая затекшую конечность, — спасибо. Антон тихонько смеется в ответ на благодарность, щурится и возвращает руку обратно на кровать, в опасную близость от собственного колена. — Хороший, вежливый мальчик, — зарывается Антон пальцами в его волосы, легонько тяня, — настолько хороший, что я даже спрошу, — маняще шепчет он, — чего еще тебе хочется? Арсений делает глубокий вдох. Все в нем кричит: «Хороший? Я правда хороший?» — и глаз отвести от него не может, больше не может. От плавных движений рук, от редких, едва заметных покачиваний бедрами, от подчиняющего марионеткой тона и от щедрости, от всевозможного прощения, сквозящего в каждом слове, и от дозволения. Хочется съежиться, притулиться под боком, но он распят, на него смотрят, но смотрят с любовью и принимают. — Испачкаться, папочка, — Арсений хрипит, собирая все свои трясущиеся поджилки в кулак, и становится смелее, когда замечает, что Антон фокусируется на нем, что легонько склоняет голову набок, поощряя, — испачкаться в тебе, вымазаться твоей спермой, взять у тебя в рот. Слов так много, что он почти задыхается в них. И как только они срываются с языка, хочется закрыться и взять их обратно. — Хм, — Антон тарабанит пальцами по его щеке, а у Арсения внутри что-то екает, — и мы даже не будем обращать внимания на то, что ты течешь на всю комнату, уже метишь, моя маленькая сучка? Арсений почему-то сразу же начинает ползти свободной рукой к Антону, в тот же миг понимая, зачем. Он не хочет наказания, на самом-то деле, но он не хочет оставаться со своей свободой наедине, даже с той малостью, которую оставил для него Антон. Он находит бедренную косточку, зная, что ему не разрешали двигаться. Но ему до трясущихся поджилок нужно разрешение; команда и дозволение. Не успевает он вывести даже один полукруг, как его шлепают по ладони, возвращая ее обратно, под колено, с недовольным цоканьем. — Нет, котенок, с такими шалостями ты сегодня в рот не скоро получишь, — усмехается Антон. Арсений скулит и расслабляется, понимая, что добился, чего хотел. Его судьба наконец-то в надежных руках, целиком и полностью. — Будешь смотреть и терпеть, — Антон щурится, спрашивая: — Ты уже и так начал без меня, не дождался, не правда ли?.. У Арсения пальцы на ногах поджимаются, он скользит ими по простыни и сдается: — Очень хотелось, папочка, — Арсений хрипит, потому что Антон, не сдвигаясь ни на миллиметр, трет свою головку через белье, — я потек, а тебя не было рядом, и… — И разве я не воткнул в тебя с вечера пробочку, милый? — хлестко перебивает Антон, доставая член из белья и проходясь кулаком так, как хотелось бы пройтись по нему Арсению. — Разве я плохо позаботился о тебе? Арсений мотает головой, что-то внутри него воет и плачет, умирая от одной мысли, что Антон может быть плохим. Арсений соврет, если скажет, что не знает, что обрушивает на него, нет, он более чем знает, каково это — принимать решения, особенно за двоих. А потому это «плохо», даже сказанное в шутку, как ил со дна — мутное, нехорошее. И не потому, что боязливое — Арсений прекрасно понимает страх быть недостаточным, — а потому что может разрушать Антона изнутри. Он делает глубокий вдох. Тело напрягается, готовое в любой момент поддержать Антона, дать ему возможность упасть и быть пойманным, и он спрашивает уже не так игриво, серьезнее: — Ты самый лучший, ты знаешь, да? — и едва эти слова вылетают из его рта, Арсений замечает приподнятые в удивлении брови и уверенный кивок, Антон чешет его по макушке, успокаивая, позволяя понять, что всего лишь дразнится. Напряжение медленно покидает мышцы, и Арсений пытается продолжить: — Я кончил на проб… — он делает паузу, челюсти все еще сжаты; после того, как он снова стал на миг взрослым, возвращаться обратно стыдно, но выговаривает, — на пробочке, — Арсений сдается окончательно, жадно наблюдая за то выглядывающей, то прячущейся в кулаке головкой: — А потом испачкал твою подушечку. Он жмурится на секунду, пытается заглушить сирену, талдычущую: «Что я несу?» — но Антон замедляется, откидывает голову и смеется — громко, шумно. Арсений скулит, чувствуя стыд, невыносимый, сжирающий все и вся на своем пути. Антон гладит Арсения большим пальцем по лбу, приковывая внимание, и ворчит: — О, ты не просто рано начал, не так ли? — подытоживает Антон с усмешкой. — Я оставил тебя на полчаса, солнышко, а ты уже кончил дважды. Арсений кивает — прости Господь его грешную душу, — а Антон сдвигается ближе, мажет головкой по губам, но рукой удерживает за волосы и не дает вобрать. — Знаешь, что я думаю, детка? — Нет, — выдыхает Арсений. Он прицельно щекочет дыханием бархатный истекающий кончик, желая спровоцировать. Антон вбирает воздух и, как и было запланировано, покачивает бедрами. Арсений провоцирует, лишь бы спрятаться и убежать, лишь бы не ощущать плавный бег ласкового «детка» по коже. И теперь, когда член ближе, Арсений наконец втягивает в себя головку. Альфа улыбается и перед тем, как продолжить движение, ласково шепчет: — Ты такой дурашка, маленький, — с этими словами Антон наконец расслабляется, отпускает себя, дергая его за волосы, и он хнычет, понимая, что даже таким глупым и неразумным все еще нужен. — Приоткрой шире. И едва Арсений подчиняется, он привстает и въезжает так, как хотелось. Рот будто наполняется ореховой пастой — это Антоново возбуждение растет. Арсений оглаживает языком уретру, чтобы тут же втянуть щеки и насадиться, как следует. Узел набухает, и он хотел бы давиться им, хотел бы заглотить целиком, но он не умеет, не может, слишком сильны в нем рефлексы, и он стонет от досады, заставляя Антона вбиваться в него сильнее и сильнее. В какой-то момент Антон чертыхается: удерживать Арсения за волосы и раскачиваться — та еще задача, наверняка. — Другое, блядь, дело, — наклоняется он вперед, упираясь рукой в стену и дразнит их обоих, замедляясь, — ты такой требовательный малыш, тебе и колени, и член подавай. Арсений закашливается от смеха, чудом не оцарапывая Антона зубами. Он чувствует, что мышцы на лице едва заметно напрягаются, и понимает, что смех — защита. В этом трогательном крошечном «малыш» столько уязвимого, что ему хочется откреститься, что это не его тело и не его реакция. Но вместе с первичным инстинктом замирания щеки опаляет жаром, а член дергается. Зеленые глаза смотрят так нежно и доверительно, что он с усилием расслабляется и позволяет себе произнести в мыслях: «Я малыш. Малыш Антона». Почти сразу Арсений ощущает жжение в легких: он не взрослый, который может перетерпеть и выдержать, а кроха, которому нужно больше дышать и гулять на свежем воздухе. Антон выезжает, убирает пальцем ниточку слюны, давая вобрать в себя желанные молекулы кислорода, чтобы почти сразу взять абсолютно бешеный темп. Арсений любит сосать, он чувствует себя нужным, необходимым, особенно сейчас, когда большой и сильный папочка всего лишь хочет, чтобы он мерно сосал и не плакал. Как и всегда его затапливает спокойствием с головы до ног. Он входит в это удивительное, медитативное даже, состояние. Антон делает мерные глубокие толчки, а Арсений концентрируется на бархатной головке на языке, гладкой и нежной, на собственных пальцах ног, цепляющихся за простынь, на тяжести теплого тела на груди и на хватке в волосах. Всего вокруг много, и от этого хорошо. Антон разрушает его медитацию, видимо, устав от напряжения в ногах и позы. Он вытаскивает член, садится Арсению на грудь и дрочит руками, скользя по слюне и смазке. Антон красивый, задыхающийся, скатывающийся в удовольствие. Спермы много, — конечно, много, Арс ведь в течке и стимулирует своего альфу. «Своего папочку», — звенит у него в голове, — «Антон дал так много, потому что я вкусно пахну». Мысль крамольная, и он выгибается. Сперма стекает лужицей с арсеньевской шеи и груди на простыни, и даже обрамляет его ошейником. Она теплая и вязкая, а еще ложится прямо на пульсирующую от возбуждения метку, и Арсений скулит, как сука, выпрашивая все себе. Антон удерживает руками узел, и это не очень удобно, но необходимо, — довольно неприятно, когда он спадает просто, сам по себе, без окружающего тепла сдавливающих стенок. — Можно мне, па? — робко произносит Арсений. И Антон невнятно хрипит, мотает головой и отпускает узел со стоном-отказом. Видно, как это «па» дергает его, как заставляет зайтись рыком. Звуком, который впервые за вечер — часть альфовского командного тона, использованного, как приказ не шевелиться. Омега в душе мурчит довольно, что рядом ее альфа, несдержанный и дикий. Антон собирает пальцами тягучую вязкую сперму, растирает меж кончиков пальцев, а у Арсения вспыхивают фейерверки внутри. Он — и Арсений провожает его действия с ужасом и предвкушением, — тянет на себя подушку и смешивает с уже засохшей наверняка Арсовой спермой, чтобы переплести запах смородины со своим. — Пососи, детка, давай, — протягивает ему подушку Антон, а он ощущает себя даже не школьником, лялькой, которая выплюнула соску, и жар опаляет щеки, — возьми в рот уголок. Арсений стонет, пальцы на ногах поджимаются, он маленький, махонький, как раз такой, чтобы посасывать папочкино молочко и стонать. Он шумно втягивает в себя пятно, хлюпает и кусается: пахнет его — его! — альфой. Язык плохо скользит по ткани, она тут же впитывает в себя его слюну, но он сжимает челюсти и сосет, хлюпает. Голове хорошо, свободно и стыдно. Но когда подушечку забирают, он разочарованно мычит. Сердце екает, потому что вслед за ней и Антон сходит. Потеря веса кажется ощутимой, Арсения вмиг покидает то ощущение гавани, в которой он был укрыт и обнят со всех сторон. — Раздвинь ноги, — рычит Антон, и Арсений успокаивается, потому что рядом все еще разумный взрослый, который все решит и со всем разберется, — войду в тебя. Он скрещивает лодыжки за поясницей и по-щенячьи повизгивает, когда член проникает внутрь. Смазки так много, что он не чувствует боли, но он недостаточно растянут, чтобы вобрать в себя узел, хотя ерзает, пытается насадиться изо всех сил. — Больно. Нет, — клацает зубами Антон, и Арсений урчит от того, как тот думает о нем даже сейчас. Антон нависает, раскачивается медленно, и Арсению мало, ничтожно мало, ему кажется, что в течку мало всегда и постоянно, но — о чудо! — Антон подкладывает руку ему под голову, тянет за пряди, поворачивая набок и тычет его носом в подушку, в эту проклятую, чертову подушку, влажную и липкую, и становится в самый раз. — Кто нашкодил, а Арсений? — ругает его Антон, надавливая на холку. — Куда надо кончать, мой мальчик? Арсений поскуливает, пытается выгнуться, легкие заполняет ароматом, их ароматом, орехово-ягодной выпечки, на языке сладко, он дышит чаще и чаще, а воздуха все меньше и меньше. Антон впивается когтями и тянет на себя, и Арсений делает мелкие потерянные глотки воздуха, открывая глаза. — Котят топят, мой милый, ты же знаешь, да? И не успевает Арсений отдышаться, как Антон накрывает его подушкой и надавливает. Тьма снова встречает его, и он гнется, иррационально, даже зная, что вреда ему не причинят — это вышито где-то на подкорке, — он вырывается и тем самым насаживается глубже. Антонов член попадает прямо в простату, заставляя дергаться сильнее и дрожать. Он больше всего боится того, что он стал плохим для Антона, но чем больше его тычут носом, тем для него яснее: нужен-нужен-нужен. Он нашкодивший котенок, которого всего лишь пора обучить, и от этого хорошо. Диафрагма бешено вздымается, кислорода не хватает, но его уносят за грань не мерные толчки, а едва слышный из-за контраста ощущений тон: — Ты же хотел испачкаться, солнышко. И он кончает, дергается, задыхаясь, потому что стоило ему еле слышно упомянуть о своем желании, как он оказался услышан. Его душат не просто так и даже не наказывают. Его хотят испачкать и вымазать, чтобы тем самым сказать: «Грязный и мой». Он словно малыш, который весь год вел себя хорошо, написал список подарков, но даже не думал, что заслуживает хоть один из них. Антон отпихивает подушку, и Арсений закашливается, с шумом вбирая воздух. Антон дает ему передохнуть, наклоняется и слизывает языком все оставшиеся на нем выделения. Мажет по щекам, по скуле, по родинке и щетине. А потом целует, заставляя его распробовать их обоих, разбирая душу на части и добивая. — Даже на минуту нельзя оставить моего маленького, — шепчет Антон, заваливаясь и растекаясь на нем одеялом. — Как скоро ты захочешь еще? Арсений едва заметно дергает плечом, на которое Антон опирается в меньшей мере. Он не уверен, иногда течка проходит быстро, иногда медленнее, с перерывами по полдня. Ему не хочется ничего решать, и он мурчит сыто и довольно: — Не знаю, — бормочет он, вылизывая Антонов кадык. Что-то внутри него хочет подразнить и сказать: «Хочу тебя всегда, и будь моя воля, сейчас», — и он шепчет: — Через полчаса?.. Антон фыркает, но не выходит из него, клюет в макушку, чтобы руками нашарить сброшенное на пол одеяло и уголком стереть с арсеньевского живота сперму перед тем, как укрыть их обоих. — Тогда поспи пока. Арсений не хочет спать, он хочет капризничать, дергать Антона за руку, чтобы тот смотрел в глаза и хвалил. Но Антон зевает. Он прижимает к себе и мягко перебирает пальцами волосы, напевая что-то невнятное, но тихое. Его узел спадает, и Арсений понимает, что «спать» нужно не ему, а альфе. Но что-то внутри него не успокаивается, в нем много энергии, живой, булькающей, и он шепчет: — Где ты был утром, папочка? Антон приоткрывает один глаз, трется носом и бормочет: — Совсем тебя накрыло, мой котеночек, — с этими словами он прикусывает за ухо Арсения и перекидывает через него ногу, чтобы теснее и ближе и чтобы показать хваткой, что держит, не отпускает, раз уж тот еще не пришел в себя окончательно, — там сладости для тебя, на кухне. — Он уже снова прикрывает глаза, но вдруг медленно передвигает губами, с улыбкой спрашивая: — Ревновал? Арсений мотает головой и выдает полуправду: — Скучал. Потому что никто не мешал ему ревновать и скучать одновременно. — Я твой, дурашка, — зевая, шепчет Антон, и счастье раздувается в Арсении воздушным шаром, — спи, — командует он напоследок своим звериным тоном, лениво рявкает, чтобы у Арсения действительно получилось и чтобы у них был один режим сна на течку. — А я буду рядом, когда ты проснешься. И омега внутри Арсения восторженно попискивает, укладываясь.