Холод

Дорожные чемоданы Маргарет Браун в номере блестящего отеля Рица на Вандомской площади. Бойкая горничная под стать своей хозяйке принимается их распаковывать. Маргарет Браун делает шаг к окну и рассматривает сверху вниз парижанок, их стройные силуэты и шляпки - совсем скоро такие можно будет увидеть и в Новом, и в Старом Свете. Вряд ли ей стоит уподобляться им - обрезать волосы и закутывать свой очень женский силуэт в эту струящуюся девичью легкость. Театры Парижа в огнях Эдисона. На плакатах Сара Бернар, полная драматизма, артистизма, страданий. У мадам Браун заказаны лучшие места в театре Одеон. Мадам Браун лично знакома с легендарной актрисой Бернар, жена «золотого Джонни» может себе позволить такое знакомство, но вряд ли ее помнят. Маргарет Браун морщится - нынешнее состояние «почти бывшая жена золотого Джонни» ей не добавляет шарму и она его опускает. Ей совсем недавно перевалило за сорок, в пору предаваться унынию в провинции Нового Света, стареть мирно и чинно, рассматривать фотографии этого последнего европейского путешествия уходящей молодости… Но Маргарет Браун не относится к тем, кто сдается и топит свою энергию только в бесполезной стрекотне и великосветских забавах. Она не слишком красива и никогда не была, не слишком статная, чтобы попытать счастья с каким-нибудь милым парнем, каким был ее Джонни, предавший не однажды в чужих объятьях. Мадам Браун будет наслаждаться этим Парижем, этим наступившим 1912 годом, отзываться о муже в лестной степени, она не опустится до того, чтобы перейти к его оскорблениям. Умную женщину, пусть даже на её собственных искренних словах "идиот" и "старый развратник", характеризуют не лучшим образом. Горничная закончила с чемоданами. Остался старомодный саквояж. - Я сама! - кивает горничной, и её оставляют один на один с синим бархатом кресел под высокими потолками. Девушка выскользнула из номера, повеяла мелодия из ресторана, сделанного в стиле Востока - Индии. Маргарет Браун воочию все это видела - и орнаменты, и павлинов и струящийся шелк, голубой и глубокий, как океан. Посмотрела в саквояж - фотографии. Захлопнула. Устроилась в кресле, сложив руки на коленях - те редкие минуты для остановки - перед театром, после поезда. Ее жизнь выглядит привлекательной, что любая из тех классов, кем она была до «золотого Джонни» будет ей наслаждаться, лениво потягиваться в кровати между обедом и вечером, её жизнь - обёртка от счастья… Молли очень давно любили, как женщину, опускали губы и вели ими по плечу, а потом все семейные разговоры за столом звучали прочными и простыми, как один из последних: - Я бы перекупил, но молодой прохвост решил строить суда! Инженерные мечты нынче другие, Маргарет, нынче они все для публики… Для газетчиков! - Кто он? - Кеннет Мерфи! Талантливый черт! Ускользнул из Нью-Йорка в Белфаст. Инженер горного дела видите ли не звучит… - Джей, не слишком ли ты брюзжишь? Прямой взгляд надежного Джея Брауна на его вечную Маргарет - привычный и равнодушный. - Звучат нынче, Молли, не труд и риск, а салоны, любезности, молодые дамы… Как будто бы похвалы обеспечат ему место в истории. Последний разговор перед утренним кофе за которым стареющий муж Джеймс Браун, владелец крупнейшей в Америке золотодобывающей компании предложил Молли расстаться, разумное содержание и ускользнул от неё к телам любезных молодых дам в салоны. Маргарет Браун повернула голову к наполеоновой колонне - спустя время расставание звучало свободой - никто не посмеет ее останавливать, не будет произносить нудные речи и уставать на половине Римской дороги. И пусть Молли Браун Бог приготовил скромную роль одной строчкой в справочнике, в биографии инженера Брауна. Кто он был бы без нее? Без её умения заводить знакомства, без её энергии, без… А теперь, обретя свободу, она вправе больше никогда не соглашаться на вторые роли, пусть её женские общества и программы для рабочих семей выглядят, как местечковая добродетельность, она найдет причал, платформу, путь, чтобы сделать что-либо действительно значимое для людей и истории, в ней столько энергии, что умереть незамеченной теперь она точно себе не позволит.