Окно возможностей

      Грохот и лязг металла звучат ниоткуда и отовсюду. Разрастающийся звук заполняет голову, оглушает, отдается вибрацией в каждой клеточке тела. Грохот разрывает пространство, разносит на мелкие осколки. Она дергается и просыпается. Сердце отчаянно трепыхается, бьется о ребра в тщетных попытках вырваться из грудной клетки. Рот раскрывается, как у голодной птицы, жадно ловит воздух, но никак не может насытиться. Раздражающий до зубовного скрежета звук, грубо выдернувший ее из одного кошмара в другой, длится и длится, кажется, будет тянуться вечно. Пальцы лихорадочно ощупывают горло. Сотрясаемая крупной дрожью, словно в приступе эпилепсии, она резко разворачивается на звук, и с ее губ срывается протяжный стон.       Дверца клетки открывается, и в камере воцаряется звенящая тишина. Ольга слышит приближающиеся шаги, смотрит на входящего человека, но видит медленно поднимающийся вверх топор. Занесенный над ней, он, будто красуясь, на мгновение замирает в воздухе. Ослепляя, сверкает острое лезвие. В ее ушах отдается свист, с которым топор опускается вниз. Она тихо вскрикивает. Руки взмывают вверх, пальцы сжимают горло. Сон. Сон. Просто сон. Она заснула и ей приснился страшный сон. Очередной сон ‒ всего лишь один из множества. С ней всё хорошо. Она больше не спит, и всё хорошо.       ‒ Для меня принарядилась, куколка? ‒ слышит она самый отвратительный, самый ненавистный ей голос и поражается собственной глупости. Пока она здесь, о самом понятии «хорошо» можно не вспоминать. Она больше не спит ‒ это правда. Но хорошо?! Как можно было, даже мысленно произнести что-то настолько абсурдное?! Всё плохо. С ней всё плохо. С этим миром всё плохо. Ее жизнь ‒ кошмар, бодрствует она или спит. А теперь ей снова предстоит биться за, казалось бы, гарантированные законом права ‒ на жизнь, на личную и половую неприкосновенность. Сочетание слов «гарантированные законом» заставляет губы растянуться в горькой усмешке: у Кривича и хранителей свой Закон, который ставится выше Конституции, выше Уголовного кодекса. По их Закону у нее нет права на справедливый суд. Нет права на «достойное содержание». Их Закон при вынесении приговора не учитывает беременность как смягчающее обстоятельство. Их Закон говорит: «Убить дитё ‒ это грех» и запирает ее в крохотной клетке с решетками под электрическим напряжением без солнца и свежего воздуха, без возможности совершать прогулки ‒ пусть даже редкие и короткие, без мизерных удобств и приватности, а сейчас и без медицинской помощи. Их Закон не допустит принятия моратория на смертную казнь, ибо смертная казнь и есть их Закон. Ольга встречается взглядом с мужчиной, которого тот же Закон наделил правом и честью хранить мир между вампирами и людьми, а главный хранитель всея хранителей поставил стеречь своего единственного, крайне опасного заключенного. Она смотрит на омерзительное лицо человека, который, очевидно, плохо понял свои обязанности. Ей хочется кинуть в ухмыляющуюся рожу чем-то тяжелым, но всё, что ей оставили, ‒ это кровать. «Ну что, самая гуманная и справедливая семья на свете, как говорит молодежь, поясните мне за гуманизм», ‒ думает она и поднимается навстречу человеку, который только вчера избил и изнасиловал ее, а сегодня пришел за добавкой.       Ольга опускает глаза и разглаживает расшитую пайетками ткань самого дорогого вечернего платья в ее гардеробе. Остается загадкой, зачем Жан, собирая для нее одежду, положил в чемодан им же когда-то подаренную и абсолютно неуместную для тюремного заключения вещь. Другой ее охранник, вызвавшийся помочь, не имел ни малейшего представления о том, что притащил ей «чтобы переодеться» раритетное платье от Шанель, стоящее дороже всего его движимого и недвижимого имущества, главное из сбережений Ольги на черный день. «Что ж, ‒ думает она, ‒ черный день настал, и, как назло, ни одного покупателя поблизости! Только безродные шавки, так и норовящие укусить».       Без удивления она отмечает, что ей больше не страшно. Даже к непреходящему кошмару можно привыкнуть. Даже от страха можно устать.       С прямой спиной, гордо вздернутой головой она окидывает взглядом невзрачного человечка, которому не хватило ее вчерашнего унижения. В ее взгляде нет страха, нет злости, нет презрения. Существо, стоящее перед ней, не достойно ее эмоций. Ольга смотрит на него так, как смотрела бы на насекомое ‒ с брезгливым любопытством, куда же тварь поползет в этот раз? Платье, которое она в последний раз надевала в 20-х годах прошлого века, возвращает ее самой себе. Этой камере, этим людям удалось поставить ее на колени, сломить ее волю, заставить смиренно дожидаться смерти, забыть о том, что, помимо клыков, у нее были другие зубы. Они отняли у нее солнце и небо, били электрическим током, снова и снова угрожая тыкали в нее шокерами, оскорбляли и унижали, избивали, насиловали и наслаждались ее слезами. В старательно организованном для нее персональном аду она забыла, что нужно сопротивляться, отвечать на удар ударом, оставаться сильной, чтó бы ни случилось, чтó бы с тобой ни делали. Эта камера не увидит ее слез. Никогда больше не увидит ее слез. Она напомнит им, с кем они собрались тягаться. Ее боялись и за глаза называли «сукой» еще тогда, когда их прадеды даже не были зачаты.       ‒ Молодой человек, вы явились, чтобы извиниться? ‒ вежливым тоном хозяйки, встречающей незваного гостя, обращается она к своему визитеру и с удовольствием наблюдает за его искренним замешательством. «Рассчитывал поиграть в ту же игру по тем же правилам? А мы их совсем чуть-чуть поменяем», ‒ думает она и высоко вздергивает брови в ожидании ответного хода противника.       ‒ Ты че такая бóрзая? ‒ наконец выдает недосущество, и Ольга презрительно закатывает глаза.       ‒ Молодой человек, ‒ с той же убийственной вежливостью произносит она, ‒ вам стоило бы поработать над своим лексиконом. Хотя, о чем я? Ты же, по сути, работаешь в тюрьме. Откуда же в твоей речи взяться изысканности?       ‒ Изысканности тебе, значит, сука, не хватает?! ‒ уже без паузы выпаливает он и делает резкий выпад в ее сторону.       Она не вздрагивает, не отшатывается, не отходит назад. В зеленых глазах ‒ лед. На губах ‒ вежливая улыбка. Ее противник замирает, взглядом обшаривает ее тело, он боится, но недостаточно. Слишком хороша она в своем сверкающем экзотическом платье, чтобы он внял инстинктам и отступил. Эта женщина из другого мира, параллельной вселенной богатых и состоявшихся людей. В мир успеха, денег, роскошных дамочек в вечерних туалетах ему нет и не будет доступа. И как жалкому человечишке, привыкшему к незавидной доле вечного наблюдателя за чужим непрекращающимся праздником ‒ посредством ли порнографических журналов, светских репортажей, фильмов, сериалов или постов в социальных сетях ‒ было отказаться от единственного дарованного судьбой счастливого шанса прикоснуться к недостижимому? От возможности хотя бы раз сменить амплуа безымянного статиста на заглавную роль в титрах? В его руках оказался волшебный ключик от клетки, в которой томилась самая настоящая жар-птица во всём своем сказочном великолепии. Для него не имело значения, кем она была в оставленной за решетками клетки реальности ‒ графиней, принцессой или вселенским злом. Важно было то, чтó она собой олицетворяла. Бесконечную плеяду прекрасных и недоступных женщин, которых он так хотел, но никогда не смог бы заполучить.       ‒ Ты такая смелая, потому что думаешь, что тебе помогут? ‒ с наигранным сочувствием спрашивает он. ‒ Но ты можешь кричать, здесь никто тебя не услышит. Константин Сергеевич никогда не спускается в подвал ночью. Хотя я на его месте пусть один разок, но спустился бы. Могу порекомендовать ему. Трахать тебя ‒ просто охуенно!       Отвратительный человек сотрясается в отвратительном хохоте, и Ольга крепко зажмуривается, призывая все свои силы, чтобы сдержаться и не поддаться на провокацию. Сами собой в памяти всплывают фрагменты ночи, которую так отчаянно хочется навсегда стереть, вымарать из своей жизни, как будто ее не было, как будто никто и никогда не прикасался к ней против ее воли. Такого не могло быть. Не могло случиться. Только не с ней! Ее душит желание закричать в голос. Сводит с ума накатывающий ужас, что всё повторится, а она ничего не сможет с этим поделать. Она делает глубокий вдох, медленно выдыхает. Эмоции ‒ ее главный враг. Чтобы обыграть превосходящего в силе противника в этой жестокой игре, ее ум должен оставаться холодным и трезвым. Цена проигрыша слишком высока. И она скорее умрет, чем позволит мерзкому холую удовлетворить за ее счет свои нереализованные с реальными женщинами извращенные фантазии. «Добавку ты не получишь», ‒ думает Ольга и растягивает губы в вежливой улыбке.       ‒ Вероятно поэтому ты на своем месте, ‒ опасно прищурив глаза вкрадчивым голосом произносит она. ‒ Вечное быдло. Вечно на побегушках. Безымянное никто.       Он почти срывается, бросается к ней, но останавливается на расстоянии шага. Ему необходимо понять, чтó изменилось за прошедший день. Нет и не может быть причины, достаточной для того, чтобы он развернулся и ушел ни с чем. Но он должен разобраться, почему еще вчера напуганная и податливая женщина ведет себя не как пленница, в распоряжении которой нет ничего, кроме кровати, а как блядская королева из блядского Лондона, к которой он по недоразумению заскочил на чай в неурочный час.       ‒ Может быть, тебе хочется показать кому-то… ммм… результат нашего вчерашнего свидания? Даже если Константин Сергеевич захочет тебя выслушать, не сработает. На тебе заживает, как на ебаной собаке. С таким малюсеньким синячком тебе никто не поверит.       Его кулак поднимается к ее лицу и с силой надавливает в то место, куда вчера пришелся удар. Невольно она морщится от боли и отталкивает от себя его руку.       ‒ Если бы я хотела снять побои, я бы нашла для этого способ, ‒ свистящим полушепотом выговаривает она. ‒ А теперь просто послушай. И постарайся понять человеческую речь. Ты никогда больше ко мне не прикоснешься. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда больше. Ты думаешь, если у меня не хватает сил, чтобы оказать сопротивление физически, я не найду другой способ? Можешь хотя бы представить, чтó с тобой сделает моя семья?       ‒ Ау, детка! Тебя закрыли здесь в ожидании казни. Думаешь, им есть дело до того, как проходят последние месяцы твоей жизни? Блядь, тебя никто даже не навещает! Тебя уже похоронили. Очнись! Как только ты родишь, тебе отрубят голову, а тело сожгут. Все это знают. И твои родственнички со всем согласились.        «Как же ты прав», ‒ с горечью думает она и заставляет себя лучезарно улыбнуться во все тридцать два зуба.       ‒ А вот об этом я и говорю. Им нужен этот ребенок. Думаешь, его рождения решили дожидаться, чтобы соблюсти принцип гуманности? Это особенный ребенок. Избранный, если ты смотрел «Гарри Поттера» или «Матрицу». Он обретет сверхсилу и станет главой вампирского клана, ‒ Ольга на мгновение задумывается и выуживает из памяти еще один киношный штамп. ‒ Согласно пророчеству.       ‒ Какой бред, ‒ небрежно бросает он, но она видит, что слова достигли цели. Если и сомневается, он боится. Так сильно боится любых возможных последствий, что будет держать себя в установленных ею рамках даже в состоянии аффекта. Чтó бы ни случилось далее, ее страховка должна сработать ‒ ее не ударят по животу ни кулаком, ни ногой, а другое она переживет. Хочет она рожать или нет, эта мразь не убьет ее ребенка.       Она знает, что время разговоров подходит к концу. Кожей чувствует волнами исходящее от противника возбуждение. Обоим известно, что со вчерашней ночи не изменилось ничего. Она не обрела ни силу, ни защитника. Только, как он сказал, «принарядилась» для их второго свидания. «Ты проиграла», ‒ говорят ей его глаза. Возможно, думает она и внутренне подбирается, словно перед прыжком в ледяную воду. Вчерашний сценарий не повторится. Эффект неожиданности не сработает дважды. Она не поддастся страху и панике. «Попробуй удивить меня, мальчик», ‒ говорят ему ее глаза, которые за долгую жизнь своей обладательницы успели повидать по-настоящему страшных людей.       Они смотрят друг на друга. Подобно влюбленным, не сводят глаз. Ольга усмиряет и выравнивает дыхание. Она говорит себе, что готова ко всему, но понимает, что это бравада. Ей страшно, что вчерашнее унижение повторится. Страшно, что он может ударить сильнее. Страшно, что в ближайшие полчаса ее могут убить и рядом не будет никого, кто не позволил бы глумиться над ее неостывшим телом. А еще ей жалко саму себя. Каким бы чудовищем ее ни считали, всё, что происходит с ней здесь, за гранью добра и зла. Но ублюдок прав, «родственничкам» наплевать как на нее саму, так и на судьбу их с Сережей, ни для кого не особенного и вовсе не «избранного» ребенка. Она будет драться за свою и его жизни, не имея для этого ни сил, ни навыков, а обладающие сверхсилой люди, каждый из которых мог одним пальцем и без каких-либо усилий раз и навсегда усмирить зарвавшегося служителя их же собственного культа, будут спокойно восседать дома и мирно беседовать за пакетиками крови.       ‒ Ты можешь сделать так, что и твой выродок будет в порядке, и даже красивое платье не помнется, ‒ наконец нарушает молчание он и почти благоговейно прикасается к искрящейся ткани. Такое великолепие до этой ночи ему доводилось увидеть только в кино.       Он наблюдает за тем, как ее аристократические, унизанные перстнями пальцы сжимаются в кулаки. Она молча качает головой, делает шаг назад и, остановленная кроватью, чуть сгорбившись, замирает.       Как она и рассчитывала, он принимает ее отступление за проявление слабости, без опаски сокращает расстояние между ними. Молниеносно выпрямившись, словно разжавшаяся пружина, она широко замахивается и отвешивает ему самую сильную пощечину, на какую только была способна. Ее никогда не учили драться, поэтому это всё, что могла она сделать, использовав пресловутый эффект неожиданности. Она крепко зажмуривается в ожидании ответного удара, но не пытается прикрыть лицо руками. Ими ‒ такими хрупкими, как и весь ее организм, перепаханный чертовой беременностью, ‒ рисковать нельзя. Целые и функционирующие руки ‒ ее единственный путь к спасению.       Удары по лицу ‒ каждый ошеломительно-болезненный, к счастью, не оказываются сокрушительными. Она не теряет сознание, ей даже удается сохранить равновесие.       ‒ И это всё, что ты можешь? ‒ спрашивает она в кровь разбитыми губами и изо всех сил вцепляется зубами в ненавистную ладонь, когда подонок пытается ухватить ее за затылок. Она слышит вскрик боли, слышит уже привычное «сука» и, пока его пальцы железной хваткой стискивают ее щеки, чтобы разжать челюсти, успевает расцарапать ему лицо ногтями. Он валит ее на кровать и с силой бьет головой о деревянную спинку ‒ так, что на мгновение у нее темнеет в глазах. Удар по-настоящему болезненный, но не сокрушительный. Она остается в сознании и продолжает сопротивляться. Под весом навалившегося на нее тела ей трудно дышать, но она отчаянно пытается нанести противнику максимально возможный урон ‒ бьет, кусает, царапает, пока ему не удается поймать ее за запястья. Оба знают, чтó за этим последует. Она отлично выучила вчерашний урок.       ‒ Еще раз дернешься, и я сломаю тебе челюсть, ‒ удерживая ее руки, говорит он, и она покорно застывает. Внутри назревает ликование, преждевременное, она не может этого не признать, но не чувствует себя в силах загасить, скрыть охватившую всё ее существо радость ‒ она справилась, подошла к кульминации с наименьшими потерями из всех возможных. С нескрываемым интересом он вглядывается в лицо в один миг притихшей под ним женщины, пока обматывает ее запястья ремнем. Туже, чем вчера, но не критично. Главное, что ее руки не зафиксированы и не связаны за спиной. Тогда она уже точно ничего не смогла бы сделать.       ‒ Тебе ведь это нравится, ‒ без вопросительной интонации говорит он, по-своему истолковывая выражение ее лица, заводит связанные руки ей за голову и крепко прижимает к кровати. Что ж, такой подлости она не ждала даже от настолько невероятного ублюдка, как он.       ‒ Скажешь еще, что мне должен нравиться твой крохотный и вялый член? ‒ на одном выдохе выпаливает она и зажмуривается в ожидании удара. К ее искреннему удивлению, вместо того чтобы ударить, он легонько проводит по ее щеке тыльной стороной ладони.       ‒ Куколка, открой глазки, ‒ с металлическими нотками в голосе приказывает он. Хвала небесам, отпускает ее руки и усаживается сверху. ‒ Видит бог, я не хотел этого делать.       Благополучно пережившая войны и революции, отметившая столетний юбилей ткань начала XX века не поддается грубым пальцам, сопротивляется так же, как сопротивлялась ее владелица, но увы, и в том, и в другом случае их общий враг оказывается сильнее. Баснословно дорогое платье оказывается безвозвратно испорчено в считанные минуты. «Спасибо, мои дорогие», ‒ мысленно благодарит Ольга Жана и Гришу за уничтожение ее секретной инвестиции в будущее. Платье не было ей дорого в эмоциональном плане, но его можно было так дорого продать!       ‒ О нет, именно этого ты и хотел, ‒ презрительно улыбается она, и в этот раз он не ограничивается нежным поглаживанием. Увесистая ‒ и, сука, какая же оскорбительная ‒ пощечина заставляет ее голову дернуться, а глаза ‒ загореться ненавистью.       ‒ Я много лет занимался боксом. Знаю, как вырубить. И знаю, как что-то сломать. В следующий раз я ударю кулаком. И это будет настоящий удар. Ты меня услышала?       Она прикрывает глаза, чтобы скрыть истинные эмоции, торопливо кивает и замирает, хорошо понимая, что может спровоцировать эту тварь на агрессию одним лишь чрезмерно интенсивным дыханием. Недочеловек ухмыляется, наслаждаясь откровенной покорностью своей жертвы, и возвращается к прерванному занятию. Его пальцы в последний раз с силой дергают ткань лифа платья, больше похожего на произведение искусства, и буквально разрывают его на части. С детским восторгом, будто впервые, с минуту он пялится на ее обнаженную грудь, а затем резко подается вперед.       Время пришло, говорит она себе и выгибается навстречу его губам и, помоги ей боже, зубам. До боли изгибая руки из той неудобной позы, в которой оставил их чертов извращенец, она лихорадочно шарит пальцами под подушкой и наконец находит искомое. «Сейчас или никогда», ‒ проносится в ее голове.       Пока ее несчастная грудь подвергается самым настоящим пыткам, она осторожно, чтобы он не заметил, поднимает над головой связанные руки и прицельно обрушивает их вниз. Благодаря окружавшим ее «добрым людям», она знает, куда нужно метить, и прижимает шокер к бычей шее. Слышится знакомый треск. Невыносимо тяжелое тело придавливает ее к кровати, но ей отлично известно, что нужно действовать максимально быстро, и, сделав усилие, она сбрасывает тушу на пол. Под матрасом она нащупывает пластиковые наручники, которые при первом взгляде приняла за некрасивую резинку для волос, подтаскивает бесчувственное тело ближе к кровати и поочередно заводит его руки за массивную ножку. Благодарная за тренировки по надеванию и застегиванию этой, как она надеется, более прочной, чем резинка для волос, штуковины, Ольга стягивает наручниками запястья ‒ столь же массивные, как ножка кровати, ‒ и поднимается на ноги.       Высвободить собственные запястья не получается, хотя при составлении плана действий именно освобождение от ремня виделось ей самой легкой задачей из всех поставленных. Боясь впустую растратить дарованное небесами время, она прекращает пустые попытки и торопливо обувается. Уже сделав шаг в сторону распахнутой двери клетки, Ольга возвращается к развалившемуся возле кровати телу.       Изо всех оставшихся сил она бьет его ногой между ног ‒ раз, другой, третий, четвертый, пятый, пока усталость не заставляет ее остановиться.       ‒ Приятного пробуждения, мразь, ‒ сквозь зубы и от души желает она на прощание, в последний раз пинает его куда-то в район живота и быстрыми шагами выбирается из проклятой клетки, а затем из камеры. Ольга дергает за рычаг, закрывающий дверцу клетки, прикрывает железную дверь и со смешком обнаруживает оставленный в замочной скважине ключ. Заперев дверь, она забирает ключ с собой и, придерживаясь за перила обеими руками, поднимается вверх по лестнице.       Еще на полпути из подвала на нее обрушиваются запахи и звуки летней ночи, она не может надышаться, не может наслушаться. Она купается в пряных ароматах, шорохах, шелесте, голосах ночных птиц, отдаленном лае собак, чувствует себя пьяной, абсолютно счастливой, а в какой-то момент сознает, что плачет. Так долго она пребывала в созданном для нее вакууме, где единственными звуками в течение нескончаемых дней и ночей были лязг металла, электрическое потрескивание и режущие слух голоса тюремщиков. Выпавшие во время борьбы из прически волосы прядями закрывают глаза, но она отказывается растрачивать силы на трудновыполнимую задачу ‒ причесаться без расчески и со связанными руками. Она запрещает себе думать о том, как ничтожно мало остается у нее тех самых сил и упрямо продолжает идти вперед. Сквозь нарастающий шум в ушах она прислушивается к звукам ночного сада, молясь о том, чтобы не услышать голоса. Ее шатает, но она не позволяет себе останавливаться. Медленно, но она продвигается к воротам. Шажок за шажком приближается к долгожданной свободе.       Составляя план освобождения, Ольга готовила себя к тому, как трудно будет улучить шанс, чтобы вырубить здорового молодого мужчину. Но она не предполагала, что самым сложным окажется выполнение до смешного простейшего действия ‒ просто идти вперед. За время заключения и в отсутствии прогулок мышцы ее тела как будто атрофировались. Разбитая голова гудит и отказывается синхронизировать движения вышедших из подчинения ног. И тем не менее, один неуверенный шажок за другим она двигается вперед.       Осторожно приблизившись к будке охранника, к несказанному облегчению, она находит ее пустой. Очевидно, в этом доме добросовестно стерегли только подвал с опасной преступницей. Медленно обогнув последнее препятствие, Ольга благополучно покидает владения Бредихиных и вдоль дороги двигается к шоссе.       Чтобы чем-то занять свой готовый в любой момент отключиться мозг, она затевает мысленные диалоги с самыми разными людьми ‒ близкими и далекими, любимыми и врагами, значимыми и безымянными, живыми и мертвыми. Дольше всех она ‒ иногда вслух, иногда про себя ‒ беседует с Ваней, которого ей, в отличие от Анны, по-настоящему жаль.       ‒ Ванечка, жить бы тебе и жить, ‒ бормочет она, замолкает, споткнувшись о камень, виртуозно удерживает равновесие и, сама того не замечая, теперь уже мысленно продолжает прерванный «диалог». «Не нужно было связываться с этой семейкой. Никого-то они не любят. Даже друг друга. Слушают только своего деда. Он ‒ и их ум, и их совесть. Живут по Закону. А весь Закон сводится к одному только ‒ смерть за смерть. Если «дедов Жанчик» случайно убьет пациента в своей больничке, ничего-то ему не будет. Но если толпа хранителей загудит заученное «смерть за смерть», если сам «Костик Сергеевич» заявится зачитывать приговор, ой, не знаю, на чью сторону встанет любящий дедуля. Ой, не знаю, Ванечка. Жанчик-то он, конечно, свой, родной, всю семью сколько десятков лет безвозмездно кормит, а поди и Закон не хреном по воде писан. Полетит кудрявая головушка или нет? Вот в чем вопрос, Ванечка. Вот в чем вопрос. А я думаю, что полетит. Как миленькая, полетит, никто и не тявкнет против. Женек-то вон как ради семьи то самое место рвал. Так спасло его это? Кто-то его спас? Больше того, дед сам себя объявил главным пострадавшим и до сих пор кручинится по бедняжке. А парнишки нет. Косточки подкопали да и зажили дальше припеваючи. Так и со мной собирались. А может, еще и выпадет шанс, подкопают. Благо, у меня могил предостаточно. Выбирай, какую душеньке угодно!»       Шатаясь, но не позволяя себе упасть, она переставляет вперед одну ногу, а затем другую. Одну, а затем другую. Снова и снова. Преодолевая усталость. Одну, а затем другую ‒ аккуратно и медленно, чтобы не споткнуться. Проведение все еще благоволит к ней, но Ольга понимает одно ‒ если она упадет, то больше не сможет подняться.       В убийственно медленном темпе продвигаясь вперед, она размышляет о Жане, который перестал приходить в тот момент, когда больше всего был ей нужен. О мамкином-хранителе Костике и о его вероятной реакции на ее маленький сюрприз. Она думает о Сереже, который наверняка забыл о ней, стоило Жану отвести его на ее шестую по счету, если память ее не подводит, могилу. С благодарностью, замешенной напополам с презрением, она вспоминает охранника Гришу, который по-мужски «отважно» помог ей избавиться от своего же дружка-насильника и выбраться на свободу…       …Он вновь подходит к прутьям решетки и подзывает ее к себе ‒ он сбился со счета, в какой уже раз за этот нескончаемый день.        «Пожалуйста, поймите, я не смогу остаться на ночь», ‒ говорит он и почти умоляюще вглядывается в ее еще более бледное, чем обычно, лицо. Он успевает отметить, что свежий след от удара, еще утром безобразно уродующий щеку женщины, теперь выглядит выцветшим, еле заметным. А она поднимает на него глаза ‒ красивые, но мертвые и будто бесцветные, улыбается и пожимает плечами.        «Он сделает это снова, ‒ благожелательным голосом отвечает она. ‒ И кто-то из нас умрет».       От улыбки ее веет жутью и ледяным холодом. Стоящий напротив решетки мужчина пытается, но не может скрыть от нее свой ужас. Она пугает его спокойствием, с которым произносит страшные вещи. Пугает бледностью, пустым взглядом и смирением перед неизбежным. Его пугает, что он должен оставить ее здесь совсем одну. Но эта женщина ему ‒ никто. Он не может рисковать своей службой и жизнью. У него свои обязательства. А она, в конце концов, приговорена к смерти за убийство его же товарища. Какого черта он должен спасать ее?! Какого черта он должен сочувствовать?!        «Я собирался пойти к Константину Сергеевичу, но…»        «Но ты же не ходил. Зачем об этом говорить?»        «Он не помог бы вам! Чтó из того, что он делал с тех пор, как посадил вас сюда, говорит о том, что он хоть в чем-то может помочь?!»        «Ты можешь идти, Гриш. Я не нуждаюсь ни в исповедях, ни в оправданиях».       Но даже получив разрешение, он не уходит.        «Я могу попробовать поговорить с Ильей, но, боюсь, что сделаю только хуже, ‒ поеживаясь под пристальным взглядом ледяных глаз пленницы, которую он должен был охранять, а не спасать, говорит он. ‒ Мне всё равно придется уйти. А он останется…»        «Я всё понимаю, Гриша, ‒ произносит она так тихо, что ему приходится прислушиваться к ее словам. ‒ Спасибо, что не вел себя, как подонок. Ты ‒ единственное хорошее, что здесь было. То есть вот настолько мало хорошего было у меня в этой клетушке. Теперь можешь со спокойной душой возвращаться к жене. Будем надеяться, что с ней ничего подобного не произойдет и что охраняющий ее Гриша не передаст ее с рук на руки своему дружку-извращенцу».       Он понимает, что это дешевая манипуляция, но также видит, что прощание настоящее. Эта женщина слишком гордая, чтобы пережить еще одно чудовищное унижение. Он понятия не имеет, чтó она собирается сделать, но от одной мысли об этом всё его тело покрывается мурашками. И тогда он решается.        «Ждите здесь!» ‒ торопливо приказывает он и быстрым шагом, почти бегом покидает камеру.       Захватив со стола шокер и пластиковые наручники, он отключает электрическое напряжение и возвращается назад. Она стоит там же, где он ее оставил, и только с третьей попытки реагирует на его просьбу подставить руки.        «Ольга, поймите, я хочу, правда, очень хочу, но не могу открыть клетку и выпустить вас. Это не мое решение. Не в моей власти, ‒ аккуратно возложив свои трофеи в ее раскрытые ладони, говорит он. ‒ Но вы возьмите. Нужно просто составить план действий. У вас получится».       И тогда впервые с момента их знакомства он видит, как оживают и загораются интересом невероятно красивые зеленые глаза этой внушающей ему животный страх женщины. Страх, природу которого он не смог бы объяснить даже под пытками. Обладая каким-то особым, только ей свойственным, ведьминским даром, она умела пробираться под кожу, захватывать мысли и безраздельно царствовать в них, подчинять себе волю, околдовывать, даже если ты не снимал в ее присутствии черных очков. Больше всего на свете он хотел, чтобы она исчезла из его жизни и никогда не возвращалась.        «Вы умеете ими пользоваться?» ‒ спрашивает он, стараясь не смотреть в огромные глаза, которым для того, чтобы зачаровывать, не нужна никакая вампирская магия.        «Это так сложно?» ‒ вопросом на вопрос отвечает она, и он заставляет ее несколько раз включить и выключить шокер.        «Теперь верните мне наручники, соедините руки и протяните мне их через решетку, ‒ привычным тоном надсмотрщика приказывает он, дважды показывает, как их правильно надевать и застегивать, а затем протягивает ей наручники и просовывает руки между прутьями решетки. ‒ Тренируйтесь, пока не получится с первого раза. Второго у вас не будет».       После короткого, но успешного обучения он внимательно наблюдает за тем, как она прячет шокер под подушку, а наручники ‒ под матрас, после чего облегченно вздыхает. Он сделал для нее всё, что мог. Остается лишь распрощаться.        «Я больше не зайду, ‒ говорит он. ‒ Желаю удачи!»       Женщина в вечернем, переливающемся всеми цветами радуги платье медленно оборачивается к нему. Неуместная в этой мрачной, пустой камере, она слабо улыбается и пожимает плечами.       Такой он хочет ее запомнить. Ослепительной, прекрасной и живой. Он очень хотел бы помочь ей по-другому. Но у него были кредиты, обязательства, беременная жена и многолетняя вера в собственную избранность. Его с детства готовили к роли хранителя мира на земле. А в результате отправили охранять ее. Как он мог переступить через всё, во что верил? Он не был рыцарем без страха и упрека. Как выяснилось, он был не очень-то и хорошим человеком, раз покрывал своего сменщика, для которого избивать и насиловать беспомощных женщин было не только нормой, но и удовольствием. Он не набил ему морду, не позвонил доктору, чей номер был вбит в список контактов в его телефоне, не устроил скандал в кабинете Константина Сергеевича. Он просто отдал свой шокер, как будто это на самом деле могло помочь ей справиться с агрессивным громилой. «Да вы герой, батенька», ‒ думает он и в последний раз поднимает на нее взгляд.        «Прощайте! Надеюсь, больше не увидимся», ‒ говорит он и исчезает из камеры и из ее жизни.       А Ольга, потеряв к нему интерес, ложится на кровать, привычно таращится на решетку и начинает обдумывать план спасения. У нее будет всего один шанс. Если она его упустит, то, как бы ни сложились дальнейшие события, она не выйдет из этого подвала живой. «Нужно просто составить план действий. У вас получится», ‒ вспоминает она слова Гриши. Эти слова внушают уверенность. Ей не нужны спасители, благородные рыцари, которые исчезают, как только от них требуется не на словах совершить хоть что-то напоминающее подвиг. Ей не нужен герой, она сама ‒ героиня. Она сама себя спасет. Ей просто нужен план. Хороший, надежный план. И она продумывает каждый свой шаг, каждое слово, каждое действие. Затем она закрывает глаза, чтобы перед решающей схваткой набраться сил. А когда засыпает, ей в какой уже раз снится один и тот же, повторяющийся до мельчайших деталей кошмар.       Занесенный над ее головой топор опускается…       Она теряет счет времени и не понимает, десять минут, пятнадцать, полчаса, час, два, три или все десять потратила на то, чтобы выбраться на шоссе. Не решаясь показаться из-за скрывающих ее от проезжающих машин зарослей, она готовится пережить еще одно болезненное унижение. Вдруг вспоминает про зажатый в кулаке ключ от своей темницы, размахивается и швыряет его в сторону лесополосы. Небо начинает бледнеть, когда она наконец выходит на дорогу, прикрывая грудь все еще стянутыми ремнем руками, а разбитое лицо пряча за упавшими на него волосами. Первая же объехавшая ее машина резко тормозит и возвращается.       ‒ Девушка, вам помочь? ‒ спрашивает ее мужской голос. Она слышит, как открывается дверца, слышит приближающиеся шаги, но не поднимает голову и отшатывается от тянущейся к ней руки.       ‒ Мне нужно домой, ‒ отворачиваясь от заговорившего с ней человека, говорит она, но ее не слушают.       ‒ Вы вся в крови, вам нужно к врачу, ‒ настаивает голос за ее спиной.       ‒ Мне нужно домой, ‒ повторяет она.       ‒ Отвезти вас в полицию? ‒ голос позади нее продолжает игнорировать ее просьбу.       ‒ Да сука!.. ‒ срывается она и усилием воли понижает голос. ‒ Пожалуйста, отвезите меня домой.       Ольга боится садиться в чужую машину. Она не представляет, сколько времени должно пройти, чтобы она смогла доверять мужчинам. Он мог принять ее за проститутку. Мог просто польститься на ее беспомощность. Но у нее нет выбора. Она не может дальше идти, даже если бы на это у нее оставались силы. Вот-вот окончательно рассветет, и ее внешний вид, несомненно, оценят и дворники, и ранние прохожие. Уже не спрашивая ее разрешения, они вызовут и скорую помощь, и полицию. Чтó она, имеющая шесть могил на выбор и ни одного паспорта, сможет ответить на самые элементарные вопросы: «Как вас зовут?», «Сколько вам лет?» и «Что с вами случилось?» А тут подоспеет и Константин Сергеевич с его властью и связями. Ольга вздрагивает всем телом при мысли о том, что после пережитого кошмара ее вернут обратно в клетку, ее ноги путаются одна об другую, она не может устоять и в кровь расшибает колено об асфальт.       Мужчина пытается ей помочь. Она вновь отшатывается от протянутых рук, вскрикивает, чтобы ее не трогали, резким, неприятным, будто чужим, голосом и с усилием поднимается на ноги.       Перед ней распахивают дверцу переднего сидения, но она отрицательно качает головой. Заднее сидение кажется ей более безопасным, она забирается в машину, скрючивается в позе зародыша, в последний раз перебирает в уме скудные варианты и называет адрес Жана.       Она никогда не покажется Сереже в таком виде. Без чужой помощи она сможет дойти только до первого патруля. Остаются Жан и его семья. И если в нем сохранилась хотя бы крупица человечности, он не вернет ее в место, которое едва ее не убило. Ей хочется в это поверить. Так хочется выкинуть из памяти месяцы безразличия к ее страданиям, к ее просьбам о помощи. Нестерпимо хочется забыть о жестоких шуточках и издевках когда-то самого близкого ей человека, который отказывался за напускным хладнокровием замечать уже почти нескрываемую боль и даже не задумывался о том, насколько в созданных для нее пыточных условиях стала она восприимчива к его словам, насколько была ранима ‒ как будто без кожи. Как о страшном сне, хочется навсегда позабыть о крике «Я выхожу!», звучавшем всякий раз, как она задавала неудобный или неприятный для него вопрос. Она с радостью поверила бы, что Жан встанет на ее сторону, если потребуется, пойдет против семьи, вот только веры в ней больше не осталось. Веру выбили из нее кулаками. Но ей хочется посмотреть ему в глаза, когда он ее увидит. А если в них ничего не дрогнет, значит, много лет назад она влюбилась в очень хорошо владевшего мастерством притворства подонка. И пусть тогда он делает с ней всё, что захочет, хоть самолично рубит голову. Разочаровать ее сильнее он всё равно не сможет.       Всё время поездки Ольга старается удержать ясность ума. Тело требует отдыха, мозг пытается выключиться. По ее волосам стекает что-то влажное и красное, пахнущее кровью. Краем мутнеющего сознания она приходит к выводу, что рана, оставшаяся от удара о спинку кровати, снова открылась. Глаза закрываются сами собой, но, к счастью, голос человека, лица которого она так и не увидела, объявляет: «Приехали!»       ‒ Давайте я хотя бы помогу вам развязать руки? ‒ предлагает навязчивый голос, но она молча вываливается наружу и мобилизует последние резервы своего до предела вымотанного организма, чтобы реализовать оставшуюся, самую трудную часть составленного ею плана побега.        «Жан, пожалуйста, не отдавай меня им», ‒ то ли вслух, то ли про себя умоляет она, надавливает на звонок, цепляется за дверную ручку и сползает по двери на коврик с издевательской надписью «добро пожаловать».       ‒ Добро пожаловать в ад, сука! ‒ громко объявляет она и наконец позволяет черноте поглотить себя и весь чертов окружающий ее мир.       Дверь открывается в тот момент, когда ее голова со стуком ударяется о плинтус. Сильные руки подхватывают бесчувственное тело, затаскивают внутрь, и дверь с грохотом захлопывается.       Только тогда отвезший Ольгу домой мужчина заводит мотор и медленно отъезжает.