Окно возможностей

      В первый раз она приходит в себя, когда за незашторенными окнами все еще розовеет рассвет.       Вокруг нее люди. С ней что-то делают. Кто-то что-то говорит. Другой голос, совсем близко, почти кричит. Она морщится, пытается оттолкнуть от себя чьи-то руки, но вновь проваливается в черноту, так и не поняв, где находится.       Следующее возвращение в реальность проходит тяжелее ‒ она как будто продирается сквозь тысячи и тысячи сменяющих друг друга, как узоры в калейдоскопе, образов и не может зацепиться ни за один из них. Где-то вдалеке она видит тоненький лучик света, и он становится ее ориентиром для возвращения в мир живых. Лучик увеличивается, разрастается, белизна заливает всё существующее пространство, и Ольга открывает глаза. Она видит потолок, чуть поворачивает голову ‒ перед ней незашторенное окно, сквозь которое в комнату щедро льется солнечный свет. Солнце помогает понять, что она находится где угодно, но только не в камере без окон и свежего воздуха. Откуда-то до нее долетает громкий голос Жана, но она наслаждается естественным освещением, дуновением ветерка из приоткрытой форточки и не хочет прислушиваться к словам.       Не сразу, но ее память как будто перезагружается, и Ольга вспоминает, что с ней случилось и как она оказалась в этой комнате. Она поднимает руки, не видит чертового ремня и радуется своему открытию по-детски искренней и светлой радостью. Свободными руками она ощупывает лицо, кем-то аккуратно забинтованную голову, приподнимает укрывающую ее тело простыню, обнаруживает на себе ночную рубашку в некрасивых розочках и с пошлым сердечком во всю грудь и недовольно кривится. Лучше бы на ней оставили ее порванное, но дорогое и стильное платье! Простыней она прикрывает надетое на нее уродство и тщетно пытается сесть в постели. Комната начинает вращаться ‒ сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, разгоняется до космических скоростей, и Ольга со стоном падает на подушку. Она силится позвать на помощь ‒ кого угодно, лишь бы остановили сводящее ее с ума вращение, но ее сознание гаснет, прежде чем с губ срывается первое членораздельное слово.       В третий раз сознание возвращается постепенно и вновь фрагментарно. Сначала она понимает, что лежит в ярко освещенной комнате. Свет режет глаза даже сквозь сомкнутые веки, которые она хочет, но никак не может открыть. Через какое-то время слышит приглушенные голоса, о чем-то спорящие прямо возле ее головы. Следующим, что она чувствует, становится нестерпимый жар ‒ ее лицо горит, словно от высокой температуры, горит и болит саднящей, ноющей болью. У нее получается поднять руку в попытке дотронуться до лица, но та бессильно падает на полпути к цели.        «Мне плевать, есть у нее документы или нет. Тут явное сотрясение, нужно сделать хотя бы КТ», ‒ слышит она голос. Задумывается и узнаёт.       ‒ Жан? ‒ одними губами зовет она, и кто-то тут же берет ее за руку.       ‒ Можешь открыть глаза? Что ты помнишь? Голова кружится? ‒ обрушивается на нее шквал вопросов, от которых хочется спрятаться, укрыться в спасительной черноте.       ‒ Всё она помнит, что ты над ней убиваешься, как над покойницей, ‒ чуть поодаль раздается еще один голос.       ‒ Ты уверен, что это не очередной спектакль? ‒ тут же задает вопрос третий голос, который она идентифицирует как женский.       ‒ Спектакль?! ‒ кричит так, что каждое слово отдается в ее голове болезненной пульсацией, первый голос. Жан. ‒ Ты, блядь, ее видела?! У нее голова разбита! Вы ебанулись?!       ‒ Пожалуйста, ‒ шепотом просит она. ‒ Не так громко…       ‒ Постарайся открыть глаза, ‒ на этот раз совсем тихо и совсем рядом звучит первый голос. ‒ Давай. Это не сложно. Постарайся. У тебя получится.       ‒ Да етить колотить! ‒ восклицает второй голос, к счастью, по-прежнему далеко.       ‒ Ну же, ‒ настаивает первый голос. ‒ Открой глаза.       Чтобы выполнить лишь на первый взгляд простую просьбу, ей приходится максимально сосредоточиться.       Она видит лицо Жана, узнаёт его и пытается улыбнуться.       ‒ Как тебя зовут? ‒ зачем-то спрашивает он, но она не успевает ответить, потому что дед ‒ и как она могла не узнать этот голос сразу же?! ‒ буквально подпрыгивает от возмущения и начинает причитать.       ‒ Жанчик, как ты хочешь, чтобы она тебе представилась? Королевной Викторией?! Ты задай правильный вопрос. Как твоя лярва здесь очутилась? Да чтó она оставила там, откуда ушла? Ты понимаешь, сколько проблем на нас свалится из-за твоей бабенки, которая никак не позабудет к тебе дорожку?!       Предельно откровенный монолог деда как будто вспарывает кокон заторможенности и безучастности, всё это время оберегавший ее сознание от физического и эмоционального перенапряжения, и Ольга окончательно приходит в себя. Жан может не переживать о сохранности ее памяти ‒ она прекрасно помнит даже то, о чем с радостью предпочла бы забыть. Ей и горько, и смешно от того, как и чтó говорит о ней «любящий родственничек». Неужели она всерьез рассчитывала найти в этом доме помощь и поддержку? Да если бы ее вернули им мертвой, они все равно сказали бы, что она разыгрывает бездарный спектакль и недостаточно правдоподобно разлагается.       ‒ Так, оба вышли отсюда! ‒ вдруг вскидывается Жан. Ольга с интересом поднимает на него глаза и не может вспомнить, видела ли она его когда-нибудь настолько злым. ‒ И если кто-то из вас кому-то позвонит, я никогда этого не прощу. Вышли, я сказал!       Первой комнату покидает явно обиженная на Жана Анна, следом за ней, демонстративно махнув в их сторону рукой, выкатывается продолжающий что-то причитать себе под нос дед. Ольга провожает их взглядом и на мгновение закрывает глаза. Она боится сглазить, боится обмануться, боится позволить зародиться пока ничем не оправданной надежде на то, что в этот раз Жан будет на ее стороне. Сердцебиение учащается, каждая мышца в теле дрожит от напряжения, когда она слышит его голос, требующий открыть глаза и посмотреть на него.       ‒ Оля, ‒ ответив за нее на свой же предыдущий вопрос, он наклоняется к ней и водит рукой перед ее лицом. ‒ Проследи за моими пальцами. Глазам не больно? Тебя не тошнит? Голова кружится?       ‒ Нет, ‒ отмахивается она от дурацких, никому не интересных вопросов. Прямо сейчас ей не нужен врач. Ей необходим человек, на помощь которого она может рассчитывать.       ‒ Хорошо. Что случилось? ‒ задает он другой вопрос, уже не дурацкий, но ничем не проясняющий его позицию. На чьей он стороне? Готов ли он ей помочь?       ‒ Когда именно? ‒ уточняет она, имея в виду, что события берут начало явно не этой ночью, но он либо не понимает ее, либо отказывается понимать.       ‒ Тебе напомнить, в каком виде ты сюда явилась? ‒ спрашивает он, и ее надежда гаснет.       ‒ Будь так добр, напомни, ‒ с нескрываемой горечью отвечает она и отводит от него взгляд. Он ей не верит. Ольга совершила настоящий подвиг, сумев добраться к нему, а он доверяет не ей, а своей семейке, убежденной, что она пытается вызвать жалость бездарной актерской игрой.       ‒ Ты же не думаешь, что я, как они, решил, что всё это спектакль? ‒ кивнув на закрытую дверь, верно трактует ее реакцию он, а она до головокружения резко поворачивается к нему. Отчаянно пытается, но не может ни загасить, ни скрыть полыхающую внутри надежду. ‒ Оль, я врач. Я знаю, когда притворяются, а когда нет. Более того, я знаю тебя. Ты играла бы в другое и по-другому. Видит бог, я не хочу вспоминать, как увидел тебя на своем пороге. В глубоком обмороке, вся в крови, с закрывающими лицо волосами, в разорванном и почему-то вечернем платье, со связанными руками ты совершенно точно не выглядела, как актриса, играющая жертву нападения. Я не понимаю, как такое вообще может прийти в голову? Они были здесь, когда я занес тебя в дом. Уже в комнате обнаружил рану на голове и чудовищно разбитое лицо. Ты несколько раз приходила в себя и теряла сознание. Поэтому какой на хер спектакль?! Или они настолько посходили с ума, что могут допустить мысль о том, что ты сама могла проделать с собой вот этот ужас? Они первый день тебя знают?       От облегчения ей невыносимо хочется заплакать и засмеяться, закричать и забиться в истерике. Только сейчас, выслушав стороннее описание своего вида и полученных травм, она по-настоящему осознаёт, чтó произошло прошлой ночью, как сильно она рисковала, каким чудом, пройдясь по самому краешку пропасти, ей удалось сохранить равновесие и не рухнуть вниз. Дрожащими пальцами она дотрагивается до руки Жана и пытается ему улыбнуться.       ‒ Ты так мило удивляешься, как будто ждал чего-то иного. Все эти годы они терпели меня только ради тебя. Как, наверное, и я их. Впрочем, твой дед прав. Я на самом деле принесла вам проблемы. Сейчас могли бы мирно завтракать, а не вот это вот всё.       Его рука на продолжительное время зависает в воздухе, но всё же невесомо опускается на ее ладонь и мягко пожимает. Она смотрит ему в глаза, надеясь найти в них хотя бы проблески сострадания, но видит лишь злость и затаившийся в глубине зрачков страх. Ему страшно услышать ее историю? Или он боится, что дед, как и всегда, примет решение за него? А может, этот страх ей только привиделся?       ‒ Что с тобой случилось и где? ‒ спрашивает Жан, а она искренне радуется тому, что уже лежит. Прозвучавший вопрос оказывается больнее и обиднее самой сильной и нежданной пощечины, сшибает с ног вернее, чем нокаутирующий удар в лицо. Вот так просто близкому человеку удается короткой фразой добиться того, чего не сумел потративший впустую столько сил и стараний враг, ‒ нанести поистине сокрушительный удар. Жан так и не понял, чем было место, в котором он позволил ее заточить.       ‒ Где? ‒ переспрашивает она. Вспоминает тяжелую ладонь, зажимающую ей рот. Острую нехватку воздуха. Раздирающие ее на части толчки, тяжесть вдавливающего ее в кровать тела. Хриплое, мерзко похрюкивающее дыхание прямо над ухом. Вспоминает нескончаемый поцелуй, не требующий от нее ни вовлеченности, ни ответных действий, только покорности и терпения. Заново переживает унижение и невыносимое отчаяние одного из самых страшных моментов в жизни, когда Гриша отвел глаза от ее лица и промолчал. Он оставался последним человеком в ее ограниченном решетками клетки мирке, который испытывал по отношению к ней хотя бы минимальное сострадание, поэтому, когда от нее отвернулся он, по ее ощущениям весь мир окончательно поставил на ней жирный крест, оставил один на один с разъедающей душу болью. Она вглядывается в глаза Жана, как поступил бы он? Отвернулся? Молча ушел? Обернулся бы на ее крик о помощи?       Он не понимает ее реакцию на кажущийся ему логичным и простым вопрос, она это видит. Отстраненно наблюдает за тем, как хмурится его лоб, пока он обдумывает следующий.       ‒ Оль, у нас критически мало времени, ‒ наконец говорит он и железной хваткой стискивает ее пальцы. ‒ Как ты сюда добралась?       ‒ На машине…       ‒ Оля!       ‒ Чтó ты хочешь от меня услышать? Как я пошла погулять, и на меня напал неизвестный маньяк? ‒ неинтонированным голосом произносит она, хочет отвернуться, но он берет ее за подбородок большим и указательным пальцами и заставляет встретиться с ним взглядом. Ольга аккуратно отодвигает от себя его руку и, вопросительно приподняв брови, задает уточняющий вопрос. – Мне объяснить тебе, чем вопрос «Где?» из твоих уст неуместен и оскорбителен? Ты прекрасно знаешь, где я была, что никто не выпустил бы меня просто так. Ты вот так просто, даже не задумавшись, обесцениваешь и то, что я пережила, и то, что мне пришлось сделать, чтобы вырваться на свободу. И я понимаю, почему. Так проще почувствовать себя чистеньким и великодушным. Ты регулярно навещал такую неблагодарную дрянь, которую содержали «достойно», как королеву. Вот только ты приходил на несколько минут, а потом выходил из клетки и возвращался в нормальную жизнь. А для меня клетка и была всей жизнью. Клетка не превратилась в номер комфортабельного отеля, когда в нее занесли пару-тройку предметов мебели. Она осталась крохотной одиночной камерой. Ты только задумайся, это место даже не было полноценной тюрьмой. Меня заперли в клетке, как животное в зоопарке, и я в ней по-настоящему зверела. Если бы ты знал, сколько раз меня било током о чертову решетку, когда я реально на нее бросалась! Как это было унизительно и как больно. Так больно, что несколько раз я искренне верила, что у меня выкидыш, и представляла, как счастливый Костик в считанные часы организовывает всё, что нужно для казни. Ты бы пришел посмотреть такой спектакль?       – Нет, – с непроницаемым выражением лица, отвечает он.       – Вот так однозначно? На смерть ты тоже отправишь меня совсем одну? – будто подразнивая, спрашивает она и даже умудряется растянуть губы в некое подобие улыбки.       – Ты же сейчас не шутишь, – без вопросительной интонации говорит он и раздраженно качает головой. – Хорошо, если тебе так хочется, я займу лучшее место в партере. Вернемся к моему вопросу? Я понял, что он слишком сложный… прости, обесценивающий. Вот тебе конкретный вопрос. Чтó там найдут, когда заглянут в подвал?       ‒ Одного очень плохого человека, привязанного к кровати. И которому очень больно, ‒ на этом месте она улыбается настолько безумной улыбкой, как у карикатурных психопатов из комиксов, что Жан невольно отшатывается от нее.       ‒ И это …? ‒ уточняет он.       ‒ Охранник, ‒ пожимает она плечами, ‒ такой мерзотный, который любил порножурналы и подрочить. Ты должен его помнить.       ‒ Хорошо, почему ему больно и почему он привязан?       ‒ Потому что заслужил! ‒ Ольгу буквально подбрасывает в постели, она подается к нему всем телом и окидывает торжествующим взглядом абсолютного победителя.       ‒ Оля, твою мать! ‒ уже не пытается сдержать крик Жан и нервно проводит рукой по волосам. ‒ Ладно. По крайней мере, там нет никого мертвого…       ‒ Если от нескольких ударов по яйцам не умирают, тогда нет.       ‒ Я устал вытягивать из тебя слова… ‒ начинает он, но замолкает и пристально вглядывается в ее глаза. ‒ Почему ты его ударила… по этому месту?       ‒ Первый правильный вопрос, Жан. Браво! ‒ восклицает Ольга, но уже в следующее мгновение выражение ее лица меняется. Как и чтó она будет ему рассказывать? С какого места начнет отсчет? Как сможет произнести вслух слово «изнасиловал» по отношению к себе?! Он же видел, в каком виде она добралась домой. Почему не мог сам сложить два и два и оставить ее в покое?! Чтó ещё могли означать связанные руки и разорванное на груди платье?!       ‒ Этот человек… охранник, он…? ‒ кажется, Жан вспоминает, что умеет считать, и складывает одно с другим. Ей стыдно смотреть ему в глаза, но он наклоняется к ней почти вплотную и не оставляет возможности отвернуться.       ‒ Не в этот раз, ‒ чужим, невыразительным голосом отвечает она. Отрицательно качает головой и повторяет. ‒ Только не в этот раз. В этот раз я ему не позволила.       Она закрывает глаза, не желая видеть его лицо, боясь найти в его глазах подтверждение укоренившейся в душе уверенности, что ему были, есть и будут безразличны любые ее страдания, слышит слово «прости» и судорожно всхлипывает.       ‒ Я не должен был оставлять тебя там одну, ‒ шепотом произносит он и на мгновение прижимается своим лбом к ее лбу.       ‒ Ты оставил меня гораздо раньше, ‒ без эмоций говорит она и зажмуривается еще крепче. ‒ В этом самом доме, когда на тебя прикрикнули и ты поджал хвост. Ты ничего мне не должен. Ничего не обещал. У нас очень давно свои жизни. Но ты никогда не изменишь, никогда не сможешь исправить, даже если вдруг по какой-то причине захочешь… Ты предал всё то хорошее, что у нас было. Всё, что когда-либо нас связывало. Ты по собственной воле стал одним из моих тюремщиков. А потом бросил совсем одну. Ты и понятия не имеешь, чтó я пережила. Поэтому можешь идти со своими извинениями и покаяниями к своему деду. Он простым доступным языком объяснит, куда и насколько глубоко их можно засунуть.       Ее голос звучит ровно и тихо, лицо будто высечено из камня. Жан долго молчит, и ей начинает казаться, что тишина будет длиться вечно. Она открывает глаза, но не смотрит в его сторону, гадая, попросят ли ее уйти, чтобы семья осталась непричастной к истории с побегом особо опасной преступницы, или сами вызовут хранителей по ее душу.       ‒ Возьми, ‒ наконец заговаривает он, вкладывает ей в руку белоснежный носовой платок и в ответ на вопросительный взгляд Ольги поясняет. ‒ Ты плачешь.       Прикоснувшись к своему лицу, она с удивлением обнаруживает влагу на кончиках пальцев.       ‒ Приношу извинения за неуместные спецэффекты, ‒ нарочито бодрым голосом произносит она и лучезарно улыбается. ‒ Вопросы закончились? Что будет дальше?       ‒ Нет, не закончились, ‒ отвечает он и наклоняется к ней. ‒ Давай договоримся. Сейчас мы отставим эмоции, обиды, что угодно другое в сторону. Будем говорить коротко и только о фактах. У нас одна цель ‒ покончить с этой историей раз и навсегда. Я спрошу о том, что посчитаю важным, а потом отвезу тебя в больницу. Мы снимем побои, проведем все исследования, какие только возможны, и позовем Константина Сергеевича, чтобы обсудить вопросы твоего освобождения.       ‒ Что?! ‒ Ольга слушает его и не может поверить в то, что слышит. Жан действительно решил ей помочь? Но чем?! Сунув в лицо Костика результаты компьютерной томографии? ‒ Ты, правда, веришь, что вместо того, чтобы заполонить дом мужиками с шокерами, он выслушает твои аргументы о перегибах с моей охраной, извинится и оставит всех нас в покое?       ‒ Поверь ты мне. Он меня выслушает и услышит, ‒ твердым голосом отвечает Жан, и его уверенности хочется позавидовать. ‒ Первый вопрос. Каким образом тебе удалось сбежать. Пожалуйста, без подробностей.       ‒ Без… ‒ она на мгновение задумывается, ‒ другой охранник оставил мне свой шокер и наручники. Я ими воспользовалась.       ‒ Другой? Как его зовут… Григорий? Почему он их тебе дал? Он знал о том, что случилось? Ничего не сделал и просто отдал тебе свой шокер?       ‒ Мы, кажется, договорились говорить без эмоций и подробностей? ‒ уточняет Ольга, которой меньше всего на свете хочется говорить с ним о Грише. Жан смотрит на нее со смесью гнева и ужаса, и она понимает, что, желает она того или нет, ей придется ответить хотя бы на один из его вопросов. ‒ Да, он всё понял, когда заступил на смену. Невозможно было не понять. Он меня пожалел, помог переодеться и оставил шокер и наручники.       ‒ Пожалел, блядь?! Какого хера он никому не сообщил?! Он просто оставил тебя запертой в клетке?! Да еще это платье. Кем он себя возомнил? Твоим сутенером?! ‒ осознав, что перегнул палку, Жан замолкает и нервно проводит по волосам.       Она стискивает в руках платок, который он ей дал, пытается успокоиться и собраться с мыслями.       ‒ Твоя последняя фраза заслуживает хорошей пощечины, ‒ говорит она, поймав его взгляд. ‒ Да, он мог помочь по-другому. А мог вообще мне не помогать. Благодаря этому человеку у меня появился шанс. Он дал мне шокер и научил им пользоваться. У меня был план. И всё получилось!       ‒ Чтó у тебя получилось?! Выступить в роли боксерской груши? Заработать сотрясение мозга? Не сдохнуть на моем пороге?       ‒ А чтó мне нужно было делать?! ‒ Теперь и она переходит на крик. ‒ Лечь перед ним и раздвинуть ноги?! Отсосать, как он хотел, и типа «больше ничего не будет»?! Жан, шел бы ты к черту! Тебя там не было. Я была совсем одна. И, да, у меня получилось! Вот это всё, ‒ она обводит в воздухе свое лицо, ‒ не зря и не напрасно. Ты понимаешь, чтó я сделала?! У меня был шокер под подушкой и всего один шанс! Я смогла его вырубить! И я не просто смогла оттуда уйти, я дошла до шоссе, поймала машину и добралась сюда. Мои аплодисменты, если сумеешь это всё повторить. Только для начала стань человеком и потеряй все свои силы. И можешь повысить уровень сложности, проведя несколько месяцев в одиночной камере без прогулок. О, как за это ноги будут тебе благодарны! Ты будешь счастлив, если в таком состоянии пройдешь хотя бы сотню-другую метров! Жаль только забеременеть для полного погружения у тебя точно не получится.       Замолчав, Ольга замечает, что всё еще теребит в руках чертов платок и отбрасывает его в сторону. Она устала оправдываться, устала объяснять очевидные вещи. Как он не понимает, что в этой ситуации она вовсе не жертва?! Чтобы быть сильным, чтобы победить, не обязательно обладать сверхсилой сверхсущества. Разве не доказала она этот очевидный факт своим собственным примером?!       ‒ Оль? ‒ тихим – на грани с шепотом – голосом зовет ее Жан. Его глаза останавливаются на ее лице, и она понимает, о чем он хочет спросить, раньше, чем тот успевает сформулировать вопрос. – Я не спросил. Он бил тебя только по лицу или…       – С ним всё хорошо, – не дослушав, отвечает она. – Ну, насколько хорошо может быть ребенку, когда с его матерью… происходит вот это всё. Но я не удивлена вопросу. Ребенок волнует тебя больше, чем я. Кто бы сомневался.       – Это не так, – убежденно говорит он, хочет погладить ее по плечу, но Ольга грубо отталкивает его руку, и он криво усмехается. – Никаких эмоций. Никаких подробностей. Оля, хорошо, что твой Гриша мне не позвонил. Ты права, забеременеть «для полного погружения» у меня не получится. Как и найти причину для отсрочки казни. Костик уже зачитывал бы приговор. Как он звучит? Смерть за смерть. И я бы ни о чем не жалел.       Она поднимает на него полные ужаса глаза и отрицательно качает головой. Она не потеряет его так. Никогда-никогда не потеряет!       – Даже не думай произносить это вслух…       – Я не люблю признавать свои ошибки, но, если бы я проигнорировал запрет на посещения, мы бы сейчас здесь не разговаривали. За столько лет этой бесконечной жизни я настолько привык подчиняться правилам, деду, тебе, хранителям, что мне даже в голову не пришло ослушаться этого малолетнего чинушу. Я не хотел усугублять ситуацию. Особенно сейчас. Мне кажется, он пытается бодяжить наше лекарство. И я надеялся, что это можно как-то обыграть в нашу пользу. Я подумал, а что может случиться, если на какое-то время оставить тебя одну? А эти отморозки, я не могу называть их хранителями, очевидно, решили, что раз никто тебя не навещает, нам безразлична твоя судьба, а следовательно они могут делать с тобой всё, что захотят?       – Я тоже так решила. Что вам всё равно, что со мной будет, – тихим голосом произносит она, боясь спугнуть момент его откровенности. Она пытается, но не может вспомнить, сколько десятилетий назад они разговаривали друг с другом так, как сейчас – не прикрываясь иронией, напускным равнодушием, тысячу раз повторенными шутками. Они действовали согласно одному и тому же, множество раз обыгрываемому сценарию, самозабвенно изображая перманентно пребывающих в фазе выяснения отношений – кто прав, кто виноват – бывших супругов. Говорящими, правдивыми могли быть только взгляды, благо поддерживать зрительный контакт дозволялось сколь угодно долго. Когда он в последний раз «через рот», словами говорил ей о том, что она ему небезразлична?       – Да, именно так всё и выглядело со стороны. Я очень виноват перед тобой. Если бы можно было вернуться назад, наш Костик при одном только упоминании в одном предложении твоего имени и слов «казнь» и «клетка» отправился бы на больничную койку рядом с мамочкой. И никогда никакого лекарства ни одному из них. После всего, что они натворили, плевать я хотел на врачебную этику. А жалости во мне просто нет. К сожалению, жизнь не отыгрывается назад. Но убить, прости за неизящный слог, озабоченного уебка, который решил, что может безнаказанно поднимать руку на… – прежде чем продолжить, он делает паузу, короткую, почти незаметную, – единственную женщину, которую я по-настоящему любил, можно очень даже легко.       Проигнорировав слова о «единственной женщине», она стремительно подается вперед и цепляется за его руки.       – Пожалуйста, поклянись мне, что ничего не сделаешь! Он уже причинил мне достаточно боли. И не заберет у меня тебя! Жан, ты не можешь говорить серьезно. Мы еще не решили вопрос с моим приговором. А ты так торопишься на плаху, что хочешь меня опередить?       – Ты же знаешь, что я тебя не оставлю. Сегодня ты сказала страшные, но правильные слова. Я предал тебя и всё, что мне было дорого. Когда тебя увели из нашего дома, я собирался взять Аню, пойти к нашему новому хранителю и разнести там всё к такой-то матери. Мы с тобой могли бы уехать куда-нибудь, достаточно далеко, чтобы спокойно жить. И нет, я не забыл о твоем мальчике, но подумал, что в сложившейся ситуации тащить за собой непосвященного в наши дела человека было бы не просто глупо, но и откровенно опасно. Дед же начал уверять, что нужно действовать по Закону. Ради тебя. Что придется веками скрываться и постоянно думать о том, что, как только тебя найдут, приговор будет приведен в исполнение немедленно. Он спросил, готов ли я к жизни, в которой в любой момент «моя графинюшка» может лишиться головы? А «ежели не готов», то до рождения ребенка полно времени, нужно набраться терпения и дождаться момента, когда удастся отменить приговор. Он всегда знает, как надавить на больное место, – резко выдохнув, Жан опускает глаза на их переплетенные пальцы. – Я не знал, в каких условиях этот дорвавшийся до власти мальчишка будет тебя держать. Много раз я пытался договориться о домашнем содержании, о хотя бы чертовых прогулках… но с такими людьми нельзя договариваться. С ними нужно говорить с позиции силы. А я слушал деда и смотрел, как ты сходишь с ума.       – Почему ты мне не сказал?       – Не сказал что?       – Что вы не поставили на мне крест. Что вам… что тебе не все равно, чтó со мной будет! Всё это время я пыталась понять, почему ты спокойно ждешь моей казни. Твое поведение подрывало сами основы моего мировосприятия. Да, у нас были сложные отношения. Ты постоянно твердил, что наш брак и моя инициация были самыми большими ошибками в твоей жизни. Но, – она встречается с ним взглядом и утверждается в мысли, что хотя бы на один день можно забыть о привычном сценарии и выйти из роли брошенной жены, – я не была твоей ошибкой, а ты – не был моей. Ты был, есть и будешь самым близким мне человеком. Самым важным. Незаменимым. И это даже не про любовь…       – Любовь, – повторяет он и тихо смеется. – Любовь – это было бы слишком просто. Даже когда ты по-настоящему невыносима и ни о какой любви не может идти и речи, я отлично понимаю, что без тебя моя жизнь потеряет смысл. Почему я не сказал? Потому что ничего хуже, ничего невыносимее в моей жизни никогда не было. Видеть, как заключение разрушает твою психику, как чертова клетка буквально убивает тебя на моих глазах, как эти людишки с тобой обращаются, было настолько тяжело, что я убедил себя в нормальности происходящего. Это было низко с моей стороны. И сегодня я понял, насколько жестоко по отношению к тебе. Но это был мой способ выживания.       – Мне сейчас стало по-настоящему страшно. – Высвободив руки, она прижимает их к груди в тщетной попытке обуздать дрожь в пальцах. – Почему вы, мужчины, такие слабые и ведомые? Почему вы не способны ни на поступки, ни на, боже упаси, подвиги? Послушав тебя, я уверена, что меня точно казнили бы, а ты приходил бы, весь такой трагичный герой, на могилку и корил себя за то, что «ничего нельзя было поделать». Способ выживания… Так совпало, что, когда ты перестал приходить, Константин на меня разозлился и решил немного ужесточить условия моего содержания. Ты не видел, как симпатично получилось. Стало гораздо свободнее, потому что из всех вещей мне оставили только кровать. Целыми сутками я лежала и смотрела на прутья решетки. Потому что мне больше нечем было заняться. Вот это я назвала бы выживанием. Но… ты знаешь, чтó я еще сделала? Я украла скальпель и с помощью учебника физики обесточила решетку. Мне почти удалось раздвинуть прутья, но не хватило сил. Хорошо, что регенерация всё еще сохраняется, потому что меня так сильно ударило током, когда подключили электричество. Я думала, что больше не поднимусь. И вот это всё, мой дорогой Жан, поступки. Этой ночью я на полном серьезе дралась с мужиком. А ты так берег свою хрупкую психику, что не мог просто сказать: «Оль, потерпи, мы делаем всё, чтобы тебя вытащить». Всё! Ничего больше не требовалось! У меня была бы гребаная надежда! И возможно, мне снилось бы что-то еще, помимо кошмаров, в которых – сюрприз! – каждый раз мне отрубали голову.       Жан тяжело вздыхает и закрывает лицо руками.       – Увы, мне нечем возразить, кроме одного, – говорит он и делает паузу, чтобы отвести от глаз руки и уставиться на нее страдальческими глазами. – Оля, нет. Что угодно думай, но я никогда не дал бы им тебя убить. В крайнем случае, они могли бы убить нас двоих. Но, пока я жив, нет. Никаких казней. При этом мне было бы абсолютно всё равно, чтó ты совершила. Несчастный ли это случай, как в этот раз, или самое что ни на есть умышленное убийство. Пусть даже серия убийств. Это не имело бы никакого значения. Для деда нет ничего выше его Закона. Для меня нет ничего выше тебя.       Ольга без удивления поднимает на него взгляд. Молча и пристально они смотрят друг другу в глаза.       – После таких заявлений люди обычно целуются, – наконец прерывает молчание она.       – Но мы же не будем?       – Нет.       Он прикрывает глаза и беззвучно смеется.       – Вот и поговорили. Без эмоций и без подробностей.       – Жан, я сказала, что никогда тебя не прощу, – неожиданно даже для самой себя говорит она и торопится закончить, прежде чем прежние сомнения и страхи на следующие десятилетия опечатают ее губы. – Это неправда. Я люблю тебя. И нет ничего в этой жизни, чего бы я не смогла тебе простить.       – И даже сейчас мы не поцелуемся? – то ли в шутку, то ли всерьез спрашивает он, а она пожимает плечами и отрицательно качает головой.       – Тебе есть кого целовать.       – Запрещенный прием, – улыбается он и поднимается на ноги. – Не вставай и не пытайся сесть. Я поговорю с Аней и отвезу тебя в больницу. Заодно посмотрим, кого вам с твоим студентиком удалось зачать.       Уже на выходе из комнаты его останавливает ее голос.       – Жан, а как ты думаешь, если бы у нас был ребенок, мы бы не расстались?       С полминуты он смотрит на нее с нескрываемой тоской, а затем пожимает плечами.       – Оль, давай сначала разберемся с реальными проблемами, а потом со спокойной совестью можем придумать себе сколько угодно воображаемых, – говорит он и исчезает в дверном проеме.       Она закрывает глаза и мысленно повторяет: «Воображаемых». Однажды она уже вообразила сказочную, разделенную на двоих вечность, и ей наивно казалось, что с тех пор прошло достаточно отрезвляющих лет, чтобы не задумываться о возрождении в никуда канувших чувств и надежд. После всего случившегося с момента их расставания, ее беременности от другого мужчины, его безжалостного, не оправданного ничем, кроме банальной слабости, предательства, месяцев одиночного заключения, обратного обращения в человека, потери сил и жестокого изнасилования абсолютно неоткуда, невозможно было зародиться шальной, абсурдной мысли: «А вдруг в этот раз всё будет иначе?»        «А вдруг?» – думает она. Вспоминает выражение его глаз, когда он произносил не ставшие для нее откровением, но навсегда запавшие в душу слова: «Для меня нет ничего выше тебя». «В этот раз», – думает она. В ее голове на повторе звучит его крик: «Так, оба вышли отсюда!», а перед глазами усладой для сердца расцветают яркие образы послушно выметающихся ко всем чертям родственничков. Ольга знает, что люди не меняются. Знает, что невозможно дважды войти в одну и ту же реку. Знает, что Жан – старый консерватор, который никогда не решится изменить сложившийся жизненный уклад ради заранее обреченного на неудачу второго шанса возродить невозвратимое. Но она думает: «Всё будет иначе?»