Немцы гуляют

      Направились в киношку. Всю дорогу Фогель следил за прохожими. У Штурмбаннфюрера здесь не было своих людей, не было тех связей, что он обрел во Франции. А значит и охотиться на летчика ему пришлось бы самостоятельно. Так, по крайней мере, рассуждал он. Хотя, конечно, Хэльштром сюда ездил не в первый раз, мог кого-то подключить. И все-таки, слежки Хауптман не почувствовал.       Затылок его был спокоен. Краммер не нервничал. В Африке он как-то подзабыл, что кто-то на кого-то может настучать за подпольные предприятия. Кому какое дело до тебя, когда нет воды, и пот с тебя льет рекой?       Небо горело тяжелым медным заревом, облака пластом висели над ним, розоватые, плотные. А дальше темное и чистое бесконечное. Острый месяц уже мелькал в высоте и отражался в лужах. Холодало. В своих гражданских полуофициальных пиджачках они ввалились в кинотеатр: подвал местного борделя. За ними никто не следовал.       Только на самом входе какая-то рассеянная баба впечаталась Фогелю в спину. Он обернулся и хотел было рявкнуть на белокурую дуру, да язык не повернулся. Не баба, а девушка, крошечная совсем. Он и представить не мог, что в мире могло существовать что-то меньше и хрупче Краммера. Она робко и боязно извинилась, поймав его обозленный холодный взгляд. Хауптман хотел что-то сказать, да язык не поворачивался. Как с гражданскими и тем более с хрупкими девушками говорить он не знал. Потому смущенно отвернулся.       Людей было мало, ибо само помещение было крохотным, в темноте лиц не разобрать. Оно и к лучшему. Краммер счастливо привалился на летчика плечом. Головой он прекрасно понимал, что жест этот был романтический, такой, какие ему естественно не давались, и которые он совершал, видя себя персонажем романа, а не реальным человеком. И еще он понимал, что не его сейчас ведомый представляет рядом. Ну что же, разве он мог на то злиться? Краммер был там, а он тут, и нельзя было винить солдата в измене. Да и разве это была измена? Как мог он претендовать на то, чего не испытывал сам?       Лёйтнант тихонько игрался с его пальцами и звонко смеялся, когда герой фильма вытворял какую-нибудь глупость. Фогель смеялся с ним, на душе было спокойно, будто снова лишь они вдвоем у костра, у ангара. И рядом спящие истребители. И глаза как огоньки сигарет играют, и нет в мыслях ужаса надвигающегося и неминуемого.       Под вечер они расселись у Фогеля в квартире. Краммер, свежий, пахнущий мылом и мокрыми волосами, вертелся на стуле. Полотенце, которое он повязал вокруг бедер, промокло и развязалось, а вот крест на шее так и сидел нетронутый. Ведомый в нем мылся. Хауптман с интересом осматривал его, так же пристально, как осматривал бы свой новый истребитель. Огромная красная рытвина простиралась у него от лопаток до правого бока. Это масло кипящее попало на тело, когда его в очередной раз подбили. Каково ему было с таким ожогом лежать в пустыне? Сердце ныло от этой мысли.       Лёйтнант все вертелся, и Фогелю приходилось легонько придерживать его подбородок, чтобы бритва ненароком не соскочила. В комнате тихонько играла пластинка. Румба Азула. Как глупо! Краммеру она нравилась лишь потому, что это была любимая песня его очаровательного товарища. Летчику она казалась зловещей.       "Думаешь, будет с русскими война?" — спросил вертлявый воробей.       "Почем знать, что им в голову взбредет? Наверное будет. Ты только колонии захвати, а там посмотрим," — улыбался капитан.       "Я думаю, это идиотизм. Страна у них слишком большая".       "Стровински тоже большой, и все таки безобидный".       "Стровински тебя ненароком пизданет, и ты поляжешь! Представь, если он разозлится".       "Блять, ну, тоже верно," — хмыкнул Фогель, шкрябая лезвием по теплой впалой щеке.       "Говорят, нас Рейхсмаршал хочет к себе вызвать," — продолжал ведомый. Ход его мыслей Хауптману был ясен. Он надеялся, что вот Гёринг вызовет их к себе на награждение, и ему удастся побольше времени урвать с Йохеном.       "Чтобы сожрать?" Краммер залился гоготом, утер глаза и встал, забыв про полотенце. Он напоминал картину, какие обычно висели в генеральских домах, где все были голые и счастливые. А Краммер был именно такой. Худой правда и загорелый, но счастливый и живой. Будто фарфоровый.       Отряхнув мокрой волосней, как собака, он аккуратно остановил граммофон, обернулся на летчика и изъявил желание пойти в постель. Только выразился он, конечно, по-солдатски, и спать совсем не собирался. Как хорошо, подумалось Хауптману, что Краммер не был девицей.       ***       Ночь была тихая. Хауптман, дурная его голова, скучал по вою сирен и дальнему уханью снарядов. Тогда сон всегда был болезный и желанный. А сейчас ни в одном глазу. Тихо, как под водой. Знакомый подводник рассказывал ему еще в Ля-Рошеле, какая поистине гробовая тишина наступает на подлодке, когда та встает на тихий ход. Шум — смерть. Дышать страшно.       Краммер спокойно сопел рядом, теплый, под мягким одеялом. Из приоткрытого окна веяло прохладой. Не колючей, как зимой, а таким мокрым и мягким холодом, когда снег уже растерял все ножи и лежит разлагается. Завтра нужно было посветить ебалом в бюро с утра и в обед. Вечером Шиллер его не хватится.       В коридоре что-то мягко щелкнуло. Летчик навострил уши. За столько времени так и не привык к звукам собственной квартиры. Это, наверное, проводка шалила. А с другой стороны, чего бы ему бояться? Грабителей? Грабителя он пристрелит.       Рука машинально заползла под подушку, где лежал старенький Люгер. Он был на месте. Фогель взял привычку с ним спать, потому что во время вылета он бы ему ну никак не понадобился теперь. С другой стороны, если бы к нему домой вздумали сделать облаву, вряд ли бы церемонились.       Снова шорох в прихожей. Что ж такое! Спать, сука, не дает. И месяц еще ебучий сквозь щель в занавесках на него пялит. Но подниматься летчик не хотел. Ладно уж. Нервы и паранойя.       Он все валялся без сна, тупил глаза в потолок и думал, что странно это: свет есть, а цвета нет. Вся комната черно-белая, как в кино. Нет, с этим надо было что-то делать. Летчик пустил руку в трусы. Если уж онанизм не поможет, то вряд ли он вообще уснет.       Фогель прикрыл глаза и попытался представить что-нибудь похабное. В голову лезло все, что угодно, кроме Краммера. Ощущение жидкой и теплой крови на чужих руках. Звуки, которые бывают, когда проходишься мокрой ладонью по члену. Чужое присутствие. Чужое дыхание над самым ухом, спертое и сиплое. Шорох. Летчик приоткрыл глаз. В темноте ему показалось, будто кто-то стоит в дверном проеме. Недвижимо стоит, будто не хочет, чтобы его заметили.       В потемках не разберешь. Он и не собирался разбираться, только пальцами вернее ухватился за Люгер. В одних трусах да с пистолетом лучше, чем просто в одних трусах. Может это Штурмбаннфюрер наведался к нему посреди ночи. Что ж, замки он вскрывать умел, бесшумно ходить несомненно тоже. Такая мысль Фогелю понравилась. Хэльштром наблюдал за тем, как он себя трогает. Может, если бы он притворился спящим, рука его накрыла бы Хауптману рот, приглушила несогласие. Его бы обдало кисловатым запахом прокуренного кителя, теплая и грубая рука перевернула бы его на живот и придавила за лопатки.       Приглушенная, отвлеченная волна удовольствия легонько свела ноги и исчезла. Летчик вытер ладонь об себя и снова приоткрыл глаз. Конфигурация теней в дверном проеме вроде не изменилась, на человека и не похожа была даже. Светало. Он лениво прикрыл глаза и наконец умудрился уснуть.       ***       Солнце во всю ебашило по глазам. Помятый и сонный, да так, что на щеке еще остались красные полосы от подушки, Фогель выполз в бюро. Птицы весело чирикали, свет ощутимо нагревал шею и плечи. С моря пахло свежестью. Одним словом — сказка.       Проскользнув через ограду (фуражка при этом естественно сбилась), он взял путь на казармы. Пулька, развалившая пузо солнцу, встрепенула ушки и, кувырнувшись, увязалась за ним, хвост баранкой. Приятно чеканя шаг, они двигались к зданиям.       "Что, Пуль, не хочет тебя твой кобель ебать, а?" — пустословил летчик, потому что весной даже в сонном состоянии настроение было приподнятое. Собачонка на него посмотрела, но ответа не дала. "Ты подумай, на таком теплом месте можно и щенят".       Пулька издала некий писклявый звук и широко раскрыла пасть — зевнула. На кой черт ей были дети, действительно.       "Понял, ты у нас эмансипированная. Это раньше такое можно было, а теперь лучше не афишируй. И с полицейскими кобелями не связывайся," — напутствовал человек.       Болтая с собакой, Хауптман не заметил вовремя, что стоящие на солнце фигуры это были Стровински и Шиллер. Он почти рванул уже за угол, но глав.инженер его окликнул. Пришлось натянуть лыбу и прищелкнуть каблуками.       Главный инженер авиационно-испытательного бюро Густав Шиллер был человек на вид за пятьдесят. Лицо имел обрюзгшее и пористое. Белобрысые волосы, которые он держал всегда опрятно, никаких комплиментов его залысинам не делали. Вообще, если бы не власть и форма, он мог бы быть вполне приятным баварским фермером или боярином. Странное дело уже давненько заметил Фогель. Любая внешность могла быть приятной, даже самая некрасивая. Человек влюбленный может умиляться и трепетать над любым изъяном, как над достижением. И наоборот, в любом красавце, если он гнида, можно найти очень много материала для глумления. Итак, если бы Шиллер не был гнидой, он мог бы быть добродушным с виду стариком.       Летчик кинул взгляд на Стровински. Тот выглядел взволнованно и как-то немножко подавленно.       "Здравия желаю, господин глав.инженер," — механически прочеканил Хауптман. У того был какой-то ранг в партии, но летчик его намеренно забывал каждый раз, как по часам. Шиллер окинул его таким разочарованным взором, будто ожидал, что хоть в этот раз Фогель не будет его своим существованием раздражать. Не тут-то было.       "Что за внешний вид?" — взвился Шиллер. "Какой пример вы подаете новобранцам?" — и прочее, прочее, прочее. Пуговицы у него не начищены, сапоги у него грязные, ремень у него набекрень. Фогель таких придирок со времен кадетства не слышал. Стоял смирно, кивал, извинялся. Стровински за этим наблюдал с улыбкой. Ему-то уже прилетело, а больше не прилетит, потому что глав.гадина переключилась.       Вдоволь наоравшись, Шиллер отправил их в наказание чистить картошку на кухню. Усевшись над бесконечным морем очисток они со Стровински сосали сигареты без рук, которые и так болели от монотонной работы. Местный кашевар Эбнер, с которым у любого солдата отношения должны были быть хорошими, пристроился рядом и раскуривал их папироску.       Эбнер был еще одним подтверждением фогелевой мысли о красоте. Он был мужик некрасивый, пол лица испещрено рытвинами от какой-то детской болезни, глаза крохотные, крысиные, рот всегда какой-то масляный и неприятный. И все-таки. Это же Эбнер! Эбнер был красавец, потому что давал им поесть, потому что иногда давал добавки. Глядя на него простое солдатское сердце радовалось.       "Я вот одного не понимаю," — шепелявил Фогель сквозь сигарету. "Какие новобранцы то? Что ему в морфиновом угаре привиделось?"       "Известное дело: пришел, наорал, по делу ничего не сказал," — кивал механик.       "Тебе-то он что сказал?"       "Да то же самое, я на пять минут раньше тебя пришел," — хохотнул тот.       "Весь мозг себе обкончал, гнойник старый," — бурчал летчик.       "Новобранцев сегодня вечером привезут, вот он и бушует," — вклинился вдруг кашевар. "Тебе их наверное впарит". Тут все стало понятно. И придирки, и даже картошка. То, что Шиллер его держал как унтер-офицера, и так давно было известно, но это уж слишком.       "Во-первых, в рот ебал. Во-вторых, сами себе жратву пусть готовят," — рационально объяснил Фогель.       Стровински захохотал, потом добавил: "В-третьих, не бывает в Германии вовремя поездов".       "Именно".       "Вот уж спасибо. Они мне тут всю крупу пожрут, а картошки не начистят!" — вздохнул кашевар и протер руки фартуком.       "Ты их в комнате закрой. Не выйдете, мол, пока картошку всю не обработаете," — предложил Стровински.       "Они ее в окно повыкидывают, сами так делали," — не соглашался Фогель. Принялись думать, как заставить новобранцев готовить жратву, не потеряв при этом слишком много ресурсов. Такая задача из школьной физики: один кадет в час выкидывает 2кг картофеля и очищает 0,4кг, найдите, сколько нервов уйдет у Эбнера, чтобы приготовить ужин?       Получалось только то, что когда муштровали их троих, это была глупость и придирка. А когда муштровали они кого-то — это для дисциплины и заслуженно. Забыв про картошку, троица уселась играть в карты. Колода у Эбнера была исключительная. В ней вместо обычных картинок были голые дамы. Потому кашевар за игрой следил усердно и жульничать не давал.       Ему с такой редкостью на передовой жилось бы славно. На голую бабу, пусть и ненастоящую, любой бы променял и шинель, и сапоги, и сахар. Такая редкость пропадала на гражданке! Первое время Фогель думал карты утянуть, но в кои-то веки образумился вовремя и оставил эту затею. Эбнера злить не стоило, Краммер бы не одобрил и желудок тоже.       Время подвалило к обеду. Жиденько похлебав супу, они разошлись с кухни. Солнце стояло во всю красу, небо острое, синее, да настолько, что голова кружилась. У ангара, распластав крылья как стервятники, грелись два Вюргера с их огромными тупыми носами и тоненькими хвостиками. Темная окраска их знатно нагрела. На них в пустыне можно было бы яичницу жарить. Фогель смотрел на самолеты с теплой тоской на сердце. "Успеется еще," — утешал он себя, — "Жалко только, что неумелые кадетские руки будут вас трогать".       Условившись встретиться на ужин со Стровински, он вновь проскользнул через забор и направился в город. Теплый ветер ерошил волосы, чайки визжали над головой. Про гестаповца он и думать забыл.