Немцы гуляют

      До назначенного времени Фогель слонялся по Тарневицу. Зашел в пивную, выхлестал кружку пива, покормил воробьев, а потом и чаек ненароком. Те из прохожих, кто был помоложе, смотрели на него дружелюбно, даже гордо. Летчик в глаза им не смотрел и разговоров не заводил. Стыдно. Те, кто постарше, смотрели пронзительно и спокойно — они знали, наверное, больше него самого. Кто-то из них был ветераном. У кого-то из них наверняка были такие же окопные романы. Погруженный в неприятные мысли, Хауптман автоматически дошел до квартиры, чтобы подобрать Краммера.       Приодетая и красивая троица из анекдота засела в ресторане. Струйка дыма вилась с сигареты ведомого, рыжая под стать освещению. Он, оперевшись щекой на руку, всепоглощенно слушал своих товарищей. Стровински сидел широко расставив ноги — развалил яйца, так сказать — и болтал в стакане густого цвета виски, в котором от виски действительно даже было немного настоящего вкусу. На нем были подтяжки исключительно медвежьего стиля. Сам же Хауптман чуть ли не на кортах на стуле сидел, разговаривая руками. Пиджак его грустно висел на спинке, и от того заправленный за ремень Люгер чернел пятном за спиной.       "Не слушай его, все я нормально привинтил," — отмахивался Стровински.       "Ну да, а я там чуть не помер из-за того, как ты 'нормально' все привинтил," — свирепел в ответ Фогель.       "И что Шиллер тебе сделал?" — немножко поплывший голос ведомого выдавал сонную, мечтательную улыбку. Одной рукой он бережно приобнимал полный графин обычной воды, которую хлестал без остановки с момента приезда.       "Наорал и заставил отжиматься".       "Он весь красный был, как жопа бабуина," — подкинул механик.       "Хаффнер бы сказал: 'Ты самолет разбил? А почему сам не разбился? В следующий раз если машину угробишь, живым не возвращайся!'" — хихикал воробушек. Выпили за Хаффнера водки. Он в пустыне чувствовал себя преотлично. Ему бы, наверное, в заду у самого дьявола было бы неплохо. Ему везде дом и удобство, не потому, что он человек мира, а потому, что скандалист и знатный качатель прав.       Разговор шел дальше. Обеими руками Краммер поднял графин и принялся жадно пить, громко и вкусно глотая.       "Во-во, сухофрукт," — смеялись оба испытателя.       "Попробуй неделю водой подристать, потом поговорим," — тыльной стороной ладони Краммер утер с подбородка пролитую воду и откинулся на спинку кресла, разразившись удовлетворенной отрыжкой. Фогель одобрительно поаплодировал. "После войны сделаю себе бассейн," — продолжал ведомый, — "с таким плавающим столом, чтобы на него пиво ставить".       Хауптман этой идеей воодушевился, притих и упер руку в щеку, представляя как они барахтаются летом в воде у самого дома, можно в плавках, можно и без. Солнце бьет им по шее, и вода теплая-теплая, будто кипяченая. "У матери что ли?"       "Нет, в Бад-Зарове где-нить".       "Ммм," — отозвался летчик. Да, Краммер же собирался за Йохеном следовать. Ну, не страшно. Дом там, где люди. "Пульку забери".       "Заберу обязательно! Будет уток с бассейна моего гонять".       "Я к вам наведаюсь," — поддержал Стровински. "На лошадях прикачу, как лорд, уток стрелять".       "Тебе есть где лошадей держать?"       "Будет! Получу повышение, отстрою стойло. Детишки тоже рады будут".       "На лошадке и я хочу, дети твои подвинутся. У тебя их даже нет! Так-то можно и на охоту выезжать," — кивнул Хауптман. За хорошую мысль они выпили. Краммер вновь поднял на себя графин и принялся лакать из него. Фогель наблюдал за ним с пустой головой. Нравилось ему смотреть за ведомым. Каждое движение казалось каким-то родным и правильным. Он как штиль был всегда предсказуем и понятен, никаких выходок и сюрпризов, кроме совместных. Фогель бы мог с абсолютной уверенностью правильно ответить на любой вопрос, в котором ему требовалось бы отвечать за своего товарища. Что бы сделал Краммер в такой-то ситуации? А в этой? А что бы подумал про вот это?       "Ты-то что будешь делать?" — прервал мысль Стровински. Летчик призадумался. В перспективе он планировал максимум на неделю вперед, а вот дальше уже и не думал заглядывать. Очень многое могло произойти. Кто выиграл бы войну? Если они, то, наверное, он бы все же остался в Германии. Пенсия хорошая, почет и уважение. И Краммер страну любил. Грустно, конечно, было бы жить в Рейхе всю жизнь. Ну что же, и это можно игнорировать, если под боком ведомый.       А если они проиграют? Придется бежать, потому что Союзники заслуженно захотят на них отыграться и будут иметь на это полное право. И ему, Фогелю, не будет от них ни милости, ни сострадания. И это при большом таком условии, что он мало того, что не умрет, так еще и конечности сохранит. А с Краммером что сделается?..       "Самолет куплю," — выдал Хауптман. "Даже два. Выкуплю свой как-нибудь, и Шторх еще, чтобы летом с него как в позапрошлом году в речку прыгать".       "В бассейн мой," — уверенно кивнул Краммер.       "Ты-то себе не хочешь?"       "А мне зачем, я у тебя брать буду, у тебя ж их два".       "Я тебе свой не дам, только Шторх".       "Че, почему?"       "Он его ревновать будет," — вклинился Стровински. Летчик поперхнулся, но шутку на самовол отпускать не стал.       "Буду. Я когда в первый раз до семисот километров в час дошел на нем, у меня потом три дня вот так вот колом стоял," — рассмеялся он. Анекдотом это не было вовсе. Когда вся кровь отливает от головы и стремится в ноги, хочешь не хочешь, а встанет. А тут еще и машина новая, на грех наводит.       Выпили за светлое будущее, водкой со вкусом предстоящей кислотной рвоты. Ладно уж, хотя бы не спирт напополам с охладительной жидкостью. Хауптман глянул на часы. Давно уже перевалило за пять. За окном небо весеннее, подсвеченное теплым бронзовым пластом, четко разделявшим тяжелый синий навес. Облака высокие, ветер слабый. С крыш капало не переставая. Вечер тянулся вслед за разговором.       Чуть-чуть поплыв от бухла, они уже собирались уходить гулять по городу и горланить песни. Но тяжелая рука больно упала Фогелю на плечо, от чего он, застанный врасплох, подпрыгнул на месте и поперхнулся стопариком.       "Как удачно, Хауптман," — с широкой острой лыбой незваный гость приковал к себе их внимание, — "что вы здесь. Не возражаете?" Фогелево сердце грохотом утянуло вниз. Как же он их нашел? Весь день летчик рыскал по городу и ни разу не увидел его даже краем глаза. Не мог же он, в конце концов, избежать летного чутья?       Как ужаленные, они подскочили отдать честь. Хэльштром подтащил ногой стул, и уселся против них троих. Стровински притих полностью, побледнел, и как-то все его статное и внушительное тело сжалось. Краммер заикнулся на секунду, но улыбаться не перестал, хотя выражение его знатно потеряло в искренности эмоций. Помнил он этого конкретного Штурмбаннфюрера или нет, сложно было сказать. Одно для себя отметил летчик: радовался при виде полицая только он, нормальные люди — нет.       "Присаживайтесь," — процедил Фогель сквозь стену зубов. Так же натянуто оскалился на него и гестаповец. Один он, как бельмо на глазу, тут сидел в форме и своей официозностью портил всю эту гражданскую идиллию, в которой у каждого солдата по три жены и погреб бухла.       Краммер колко и требовательно зыркнул. Что, мол, он хочет от нас? В ответ получил пару пинков по ботинку. План был. Только вот как выбраться на улицу, было еще непонятно. Не по стулу же ему сползать, чтобы потом на четвереньках бежать? "Побудь на пару минут Йохеном, у тебя так хорошо получается," — громко и отчетливо думал про себя Фогель. Ведомый мелко дергал коленом, собирался с мыслями.       "Стало быть вы знакомы, товарищ майор?" — добродушно начал Лёйтнант, подавшись вперед. Он так складно выучился льстить в Африке, то ли от необходимости, то ли под влиянием своего друга. Одним словом — смотреть приятно, и Хауптман прикусил щеку, чтобы слишком не улыбаться с него. Стровински молчал, взгляд его бегал по ресторану и все никак не мог на чем-нибудь остановиться.       "Пожалуй так. Но вы, кажется, меня не узнали?" — сощурился гестаповец. Нога у ведомого заходила быстрее.       "Простите такую грубость, господин Штурмбаннфюрер. Я полагаю мы виделись давно".       "М, в вашем положении это простительно. Много людей вьется вокруг вас, верно?" — глаза его не моргали, намертво вонзенные Краммеру под веки. Негодование и ревность острым, как черный перец, послевкусием засели у летчика под языком. Лицо его никак не могло определиться между хмуростью и азартной зловещностью. Надо было ждать. Ах, как жаль, что лица Хэльштрома в нужный момент он не увидит.       "Нас очень часто перебрасывали, к газетам это никакого отношения не имеет. Выпьете с нами?" — скромничал новоиспеченный лейтенант, покачивая пальцем бутылку водки.       "Сочту за честь," — говнисто кивнул тот, но рюмку брать не стал. Своим острым, как ржавый перочинный нож, голосом он призвал официанта за скотчем. Стровински от такой смены тонов издал тихий, но все же заметный звук. Пот блестел на его лбу, густая щетина чесалась и молила содрать с себя кожу.       Неприятная, мертвенная пауза, какая бывает при бомбежке, могла бы повиснуть над их столом, но Краммер на то и Краммер, что продолжал отводить внимание неприятеля на себя. Золото, а не человек.       "Неужели эта деревушка заслуживает внимания Гестапо?" — ведомый глаз не опускал, во всем его теле — по крайней мере в той его части, которую Штурмбаннфюрер мог видеть — сочилась заинтересованность и простодушная доброжелательность. Под столом же он до боли напрягал ноги.       "О, вы даже не представляете насколько," — рука официанта на мгновение прервала их игру в гляделки. Передышка, ведомый опустил глаза на бутыль, потом на Фогеля, который уже разливал водку. Зрительного контакта не случилось. Что ему было говорить?       Подняли рюмки за геройство. Горьким жаром стопарик ободрал горло и осел в желудке опасной пленкой. Гул посетителей вокруг как-то притих и затаился. Какое-то неприятное чувство отвержения завертелось у летчика в животе. А больше пить не надо.       "Раз вы здесь, полагаю, опасаться нам больше не стоит," — сладко протянул лейтенант. И глаза, и крест его сверкали так заманчиво и правдиво. Хэльштром, кажется, под таким напором немного растаял. Змей все-таки не имеет иммунитета к солнцу, так и так теплый лучик заставит его вертеться. Потому он подался вперед на встречу ведомому, пристально и даже мягко изучая его лицо. Фогель подавил в себе водочную кислотную отрыжку и сделал вид очень болезный и подавленный, но сердце от того разогналось еще хлеще. Уши горели, щеки тоже. Руки чесались и немножко потели. Механик сидел, притворившись ветошью.       "Все верно. Но скажите, не хотите ли вы в чем-либо сознаться? Лучше сейчас, в дружеской обстановке," — вот они, гадкие шелестящие корни, ползущие жертве под ребра. В словах его Хауптман учуял нотку флирта. В друзья он полез к его милому Краммеру, еще чего не хватало! А тот заулыбался сильнее и показательно призадумался, морща носик от усилий.       "Знаете, только по секрету и только по-дружески: я абсолютно ни в чем не повинен," — шепотом произнес он, перегнувшись через весь стол. Штурмбаннфюрер посмеялся, вежливо и плоско, как всхрипывает двигатель без дизеля. А вот Краммер звенел хохотом вполне искренним. Пора.       Намеренно шатнувшись, Хауптман встал и похлопал Стровински по плечу, с напором, так, чтобы через его толстую шкуру прочувствовать можно было. Хотел ободрить, мол, сейчас разберемся. Механик только дрогнул раз и прикрыл на секунду глаза.       "Пойду проветрюсь, голова болит," — пробурчал он и развернулся к выходу, на последок видя блеск в глазах своего извечного напарника: надежда затесалась меж ресниц. Краммер тут же спохватился вернуться к разговору, но было уже поздно.       "Стоять," — скомандовал гестаповец. Летчик вкопался, будто на мину наступил, аж потом пробрало. Хотелось втянуть голову и куда-нибудь спрятаться, да хоть бы под стол. Кругом. Каблуками щелкнул, смирно стал. "Ваше оружие," — продолжил Хэльштром, неспешно, без тени ехидства. Фогель покорно вытянул пистолет, качнулся, достал магазин, показал пустой патронник и выложил все это дело на стол. Стровински на периферии побледнел из белого в какой-то синий. Краммер напряженно молчал, нога его продолжала мелко ходить.       "Проведите осмотр," — рукой офицер указал на темное тело Люгера, которому предстояло разорваться на части под неверными пьяными пальцами, а затем снова каким-то чудом собраться. Никакой угрозы в его лице не было, только едва заметный намек на улыбку.       Фогель покорно подобрал оружие, криво-косо снял спусковую крышку, обхватил и вытянул плотно прилегающий ствол, достал валик, лапищу затвора, затем курок. Нет, сначала бой, затем курок. Или все же курок первый? А, хуй с ним. Разложил детали на столе и снова принялся собирать. Долго маялся со стволом, кверх ногами еще и по пьяни загоняя его на место, мешая усилия с тихим матом. Казалось, весь ресторан напряженно притих, наблюдая за ним, единственным, кто не сидел. Взвел курок, нажал на спуск, Люгер, слава богу, щелкнул. Магазин приятно проскользнул на место. Летчик взглянул на гестаповца. Тот прилежно наблюдал.       "Вы что-то забыли. Еще раз, сначала," — Хэльштром поудобнее развалился на своем месте и закурил. Он очевидно никуда не торопился, а это значило, что и все остальные не могли куда-то спешить. Даже обидно стало. Он что-то забыл, он медлил и терялся, чуть пистолет не уронил — такой себе офицер. Фогель повторил инспекцию, теперь уже чуть более уверенно. Вытащил патроны, проклиная себя и весь свет за тугую пружину, которая все не хотела принимать их обратно. И все на виду, казалось, у тысячи и тысячи глаз. Какое унижение. Еле-еле запихнул. Взвод, курок, клик.       "Повторите еще два раза. Быстрее," — прочеканил Штурмбаннфюрер. Летчик повиновался. Странная смесь ярости и волнения мутнила его моторику, не давала и слова сказать, потому что, открой он рот, без драки бы уже не обошлось. Чужие глаза пристально следили за его пальцами, отчего движения вдруг показались жутко неприличными: зачем он так показательно осторожно нажимал на валик и мягко тянул затвор? Краммер приоткрыл рот, хотел отвлечь внимание, но на него вполне понятно зыркнули: молчи.       "Вашего имени я не услышал," — товарищ Гестапо между тем обратился в сторону бедного механика. Тот вздрогнул, ответил не сразу.       "Эрнест Стровински".       "Механик?"       "Так точно". Разборка, сборка. Взвод, курок, клик. Патроны.       "Женаты?"       "Так точно".       "Состоите в партии?"       "Никак нет," — голос его был слаб, дрожал немного, будто ему прострелили легкие. Бедный медведь. Фогелевы пальцы теперь автоматически ходили по деталям, четко и злобно оттягивая и надавливая. Стровински, его друг Стровински был в тупом ужасе, как олень, застывший посреди дороги в ярких столбах фар, а он копался в ебаном Люгере! И мнимая тысяча пар глаз смотрела на то, как механик, вжавшись в самого себя, пытался связать предложение.       "Почему нет?" — продолжал Штурмбаннфюрер. Лапка затвора упала на место. Взвод, курок, клик.       "Да я..." — пролепетал тот. Кровь взбурлила в жилах, дернула за диафрагму. Ладонью летчик загнал магазин на место, рвано взвел курок и направил дуло в хищное гестаповское лицо. Тот неспешно перевел свой прикрытый веками взгляд на Люгер. Хауптман не мог выстрелить.       "Вы свободны," — заключил змей, вполне довольный собой. Пистолет исчез.       Никогда еще пара метров до выхода не была такой мучительной. Даже голым он бы себя сейчас безопаснее чувствовал. Каждый шаг какой-то неуверенный, ватный, коленки потряхивает то ли от адреналина, то ли от концентрации. Быстро идти нельзя, а спина горит, будто вот-вот с нее сорвут кожу, и так и тянет обернуться. И ручка дверная скользкая, неправильная, и пальцы не гнутся. И пиджак свой он оставил.       Но вот уже свежий воздух. Теплый на удивление ветер, затхлый даже, от разогретой на солнце кирпичной стены. А со стороны леса веет таким холодом, будто зима. Фогель вкусно вдохнул, поправил засученные рукава и, зацепив глазами черный Мерседес, направился прямиком к нему. Номер другой, но иных гестаповцев в ресторане он не приметил, потому деловым шагом приблизился к водительской стороне.       Эх, сука. Водитель там все еще был. Что ж Хэльштром за тварь такая, что своего солдатика даже рюмашку пропустить в тепле не пускает? Летчик привычно говнисто пробарабанил по стеклу и наткнулся все на ту же рожу в пилотке. Ага, а вот этот момент он не продумал.       "Тебя требует, шевели жопой, Тильман," — гавкнул на него Фогель, как только водитель опустил стекло. О, даже фамилию его клопиную вспомнил.       "Че- что случилось?" — выпалил тот, а потом в морщины к нему заползло подозрение. Блять, а действительно, что случилось-то? Хауптман сгрудил брови в кучу и скривил рот.       "Ты чего, страх потерял что ли? Шевелись давай!" — и рукой для пущей убедительности махнул. Да, в форме, конечно, было бы внушительнее. Еще мгновение Тильман болтался на месте, взвешивая риски, но все же из машины вылез. Ключ забрал и трусцой внутрь. Фогелевы пальцы успели дверцу зацепить. Проводил его взглядом до полпути и нырнул на чужое место. С каким-то нечеловеческим остервенением руки его выдрали провода из-под руля.       Хрюк, пук и Мерседес взрычал. Хороший мотор, в остальном конструкция полная хуйня. Кто придумал, что дроссель должен быть под ногой? Неуверенно Хауптман возложил руки на ебаное рулевое колесо, одна рука машинально потянулась к закрылкам, которых естественно не нашла. Там была лишь коробка передач, в которой ну вот хуй знает что происходит. Он взглянул под ноги, с натягом вспомнил педали. Вдавил сцепление, так и не разобравшись, зачем оно вообще надо, и на газ. Мерседес задрожал злобным гулом, и Хауптман весело ебнул по гудку. Машина взвыла, а он чуть ли не расхохотался от триумфа. Наконец-то.       В ресторане послышался топот, четверо обескураженных и немного поддатых солдат вырвались на улицу. Хэльштром среди них был первым. О, как же было обидно, что Фогель не смог увидеть, как его лощеную маску сменяет неподдельное удивление. И как же он надеялся, что в его чертах действительно было явное удивление!       Ему вслед что-то кричали, гроза, развиваясь черными полами плаща стремительно надвигалась в его сторону широченными шагами. Летчик судорожно вдавил педаль, слыша этот гам, перекрытый уханьем сердца. Машина с места не тронулась. Да сука! Какая передача-то? Эта? Эта? Будто с цепи сорвавшись, Мерседес дернулся вперед, пригвоздив Фогеля к сиденью. С непривычки он опасно вильнул, остановился, снова дернулся и припустил вперед по дороге в лес.       Мимо мелькали бесчисленные сосны, как анимированная картинка на барабане круглого детского светильника. Позади таял грозный Штурмбаннфюрер, и две точки — одна большая, вторая маленькая — разбегались в разные стороны.