-Пойдешь со мной лягушек ловить?

Вот так я и закрылся дома. Ну как. Скорее закрылся в себе. Мне так-то не впервой одному в какую-то хрень углубляться, но в этот раз хотя бы настоящая живая причина была. И от этого только сложнее. Я перестал выходить из дома. Сестра первые несколько дней подкалывала меня, мол, подружка бросила, не вынесла моей душной натуры и тяжёлых познаний, вот и сбежала. А может, не хотела встречаться по ночам. Сколько бы глупых версий она ни придумала, я никогда не отвечал, хотя раньше в шутку грозился прибить её или гонялся по всей квартире, чтобы начать щекотать. Потому-то долго приставать она ко мне не стала. Один раз грустно взглянула, под нос извинения пробурчала и убежала на улицу. Она вообще часто гулять ходила. У неё-то друзья есть. А у меня… а у меня даже чувств нормальных нет. Всё это время я не чувствовал ничего. Даже есть не хотелось, спать, читать, играть, общаться. Проваливался в сон, словно сбегал из реальности, просыпался к трём часам. Пока в себя приходил, уже вечер наступал. Мама всё ругалась, мол, солнечного света я не вижу и скоро сдохну, но я её либо не слышал, либо не слушал. Тут кому как больше нравится. Смысл-то у слов совершенно разный. Желудок временами по ночам давал о себе знать. От голода я просыпался в кромешной тьме с таким чувством, словно сейчас кишки во мне вяжут петлю, а желудочный сок выступает в этом процессе в качестве мыла. Больно было настолько, что трясущимися руками я едва мог включить лампу, открыть ящик и достать оттуда шоколадку, а потом насильно съесть её, запивая холодной кипячёной водой. Ну и туда на всякий случай две таблетки обезбола. Шоколад перебивает аппетит. На несколько часов точно хватит, а там уж посмотрим. Боль через несколько минут утихает, из глаз вода не течёт. Можно спать дальше. Я с головой ушёл в книжки. Читал даже то, что было мне не интересно. Я не поднимал телефон. Не открывал сестре дверь. На все вопросы отвечал «агм». Что это значило? А я и сам не знаю. Наверное, «отъебитесь от меня, пожалуйста». Мне нельзя было грубить. Не заложено это в моём воспитании, а потому простое мычание в ответ на все вопросы от семьи. Иногда я и сам уже не слышал, что у меня спрашивают. Все видели, что их сын и брат тухнет в кровати, но никто ничего не пытался делать. Все домашние надеялись, что мне просто нужно время. К тому же я ведь всегда был один. Моральной составляющей не заканчивалось. Я потерял счёт времени, меня перестал заботить бардак. Я спал в одних и тех же брюках и футболке, хотя жара стояла на улице. Мыться себя приходилось заставлять по несколько дней. Иногда не без ругани матери. И всё равно. Мне было всё равно. Всё это время я пытался понять, что вообще чувствую к Нагито и почему. Всё это такое глупое. Странное. По-своему мерзкое. Не по отношению к Нагито мерзкое, а по отношению к себе. Я себя ненавижу. От эмоций к Комаэде тошнит. Когда думаю об этом придурке, хочу плакать. Хочу показать ему, насколько ненавижу его, хотя люблю. Я ненавижу себя. Ненавижу то, что испытываю. При чём зачем? Почему? К кому, блять, эти чувства испытываю? К мальчику, которого меньше месяца знаю? Да количество наших встреч можно по пальцам пересчитать. Я идиот… просто идиот. Он же парень. Странный мальчик из посёлка, который рассказывал мне о звёздах. Смешно, правда? Во что вообще можно было влюбиться, скажи мне? Сердце болит. От ненависти по щекам катятся слёзы. Я смотрю на себя в зеркало и хочу разбить его к чертям собачьим. Моё лицо меня раздражает. Эта жалость к самому себе не даёт мне нормально существовать. Я сгнию в постели быстрее, чем поступлю как нормальный человек. Но вечно я жить так не могу. Телефон всё-таки взять пришлось. С огромным опозданием, но нам начали выдавать аттестаты. Без церемоний и красивых нарядов, но тоже ничего. Сообщения от Нагито я умело игнорировал. Впервые за долгий срок я зашёл в сеть, но сообщений не читал. Конечно, я вижу, что он пишет мне, а звонит ещё чаще, но телефон как стоял с того времени на беззвучном режиме, так и стоит. Всё равно я целыми днями дома и матери не нужен телефон, чтобы узнать, где я. И всё-таки… мне было этого парня жаль. Он наконец завёл себе друга, с которым, как ему казалось, он может проводить хотя бы одну ночь в неделю. А может и несколько, если бы я не был сволочью. Если бы я не повёл себя с ним как мудак. В один из дней мне пришлось вылезти из постели, привести себя в порядок и во всём чистом пойти в школу в кабинет завуча, коим являлась мой классный руководитель. Конечно, привести себя в чувства полностью не удалось. Я всё ещё выглядел как смерть. Или как человек, который собирается умирать. Короче, ужасно я выгляжу… Не ебёт. Эта милая женщина зачем-то начала вести со мной беседу, пока я расписывался в тонне каких-то бумаг. Пожарная безопасность, какие-то ведомости. Зачем это всё… У меня даже не было желания разговаривать. Я глупо и очень слабо улыбался. Состояние у меня было такое, словно я сейчас усну на месте, но, кажется, эта женщина моего состояния не замечала. Хотя, быть может, её слова о том, что с окончанием экзаменов мы все начали ложиться к утру, как раз были неким намёком к моим уставшим глазам. Я забрал аттестат, но сразу вернул его обратно, ибо останусь здесь до одиннадцатого класса. Классный руководитель похихикала, мол, так смешно, сперва я аттестат получаю и уже через минуту отдаю его обратно. Она всё рассказывала мне о вступительных контрольных. В моём случае — о физике и математике. Без них я в физико-математический не поступлю. А жаль. Всегда по результатам экзаменов брали. Я даже для этого старался определённое количество баллов набрать, но всё оказалось бесполезным. По словам другой тётки, экзамены были слишком лёгкими, поэтому мы все будем сдавать вступительные. Ну, ахуеть теперь. Наверное, где-то в глубине души я правда хотел получить образование. Правда хотел нормальное будущее, в котором я, как и все, буду работать в какой-нибудь компании или может ещё где-то. Где-то в глубине души я точно хотел быть счастливым. Но только я, кажется, нашёл то, что считал своим маленьким смыслом жизни, как отвернулся от него. Отвернулся от того, что правда заставляло чувствовать себя человеком. Где-то в глубине души я хочу счастье, но сам сейчас считаю совсем иначе. Мне ничего не нужно. На вступительные контрольные мне плевать. Напиши я хоть абсолютный бред, мне всё равно. Тогда не останется причин, чтобы продолжать себя удерживать от неминуемого. Тогда я стану всеобщим разочарованием и уйду с достоинством. Разговор окончен. Я кое-как встал, поднимая со стола эту фиолетовую книжечку. Да, не красную. Поганая четвёрка по английскому языку. Она мне, может, всю жизнь испортила, но никто об этом не подумал. Тем не менее, я типа гордо отдал аттестат преподавателю. Я еле-еле вышел из кабинета, потирая уставшие глаза, словно до этого не я проспал четырнадцать часов и выперся под вечер. Чья-то знакомая на ощупь рука схватила моё плечо, когда я подходил к лестнице, и завела за угол. Я ничего не понял, но парень, судя по всему, чем-то во мне был недоволен. Всё что-то кричал, возмущался. Несколько раз ударил меня по плечу. Не сильно, но она растягивалась по телу и приятно ныла, пока я пытался разглядеть чужое лицо. Точно. Комаэда… Это Комаэда Нагито. Не думаю, что смогу спутать эту седую кудрявую голову с кем-то ещё. Его слова, хоть я и не слышал почти ничего, врезались куда-то в голову. Ныли, резали и снова ныли. Ныли так громко, что меня начинало тошнить. Руки потрясывало, как по ночам от отсутствия пищи в моём организме. «Почему ты…» — и белый шум, сливающийся с темнотой в отголосках моего разума. Не хочу даже пытаться слушать это. Прекрати. «Я, между прочим, Хаджиме…» — и снова ничего. Я перестаю улавливать даже интонацию, стоя смирно у стены как безвольное животное. «Переживаю за тебя…» — почему? Зачем я это вообще услышал в своей голове? Разве я не переживал за тебя? Нет. Это… блять. Даже голова уже не держится на плечах… «Слышишь? Я…» — о чём ты? В чём вообще смысл слов? Мне начинает казаться, что кто-то из нас вскоре заплачет. И, наверное, это буду я, хотя эмоций не осталось. Их заменили тошнота и головная боль. Нагито, как же я хочу понять, что ты говоришь, но просто не могу. Сердце начинает колотить. Так сильно, что мне становится страшно. Мне в самом деле страшно. И больно тоже. «Не представляешь, как я… понимаешь…» — паузы между словами становятся шире. Я хочу открыть глаза. Хочу посмотреть на него. Увидеть лучше, но с каждым моим старанием он всё больше походит на пятно, а шум в ушах усиливается. Я делаю шаг. Слышу последний выкрик моего имени. Тело слабеет. Всё вокруг гаснет. Больше ничего не помню. Когда открыл глаза, увидел белый потолок. Голова раскалывалась в висках, но чувствовал я себя значительно лучше. Будто за всю жизнь наконец выспался. Судя по всему, я в больничной палате. Значит, тогда в школе я потерял сознание. Вряд ли это был Нагито. Скорее всего, это была моя дурная фантазия. Я не мог встретить его в школе. И всё то, что он говорил… просто мой больной бред, который я даже не слышал. Я повернул голову на руку. В неё воткнута игла с трубкой. Видимо, капельница. Я повернул голову в противоположную сторону, а потом поднял немного. — О… ты чего тут? — Ага. Здрасте. Мари хмуро сидела на стульчике, подперев голову руками, а локтями утыкаясь в голые колени. Лето. Она же девочка. Поэтому ей свойственно носить короткие юбки. — Из приёмки позвонили родителям. Сказали, ты в обморок грохнулся и сейчас в первой больнице лежишь под капельницей. Они приехать не могут из-за работы, поэтому мама позвонила и чуть ли не плача попросила к тебе съездить. — Ясно… обморок, значит… а что в капельнице? Я немного поморщился от того, насколько мне было неудобно перед своими домашними за эту хрень. — Медсестра сказала, что глюкоза. Не переживай, не умираешь. Щас прокапаешься, врачу покажешься и домой поедем. Сестра наконец выдохнула и вдруг встала со стула, садясь на мою койку с краю. — А теперь будь добр объяснить, какого хрена ты у нас, оказывается, целыми днями ничего не ешь и спишь сутками? — Да… не важно. Я отвернулся в сторону. Мари что-то пыталась возразить, громко и недовольно мыча, но в это время в палату зашла медицинская сестра, с визитом которой я повернул голову на дверь. — О, очнулся, горе-братик? В руках она держала стопку каких-то бумаг. Букв я особо не различал. — Да, только что. Моя сестра вскочила с кровати и отошла в сторону. Только в подобных государственных учреждениях с Мари прокатывают мамины фокусы, которые она зовёт воспитанием. — Значит так… Хината, верно? Медсестра взяла в руки какую-то бумажку из своей стопки и прочитала на ней мою фамилию. Я кивнул, а она продолжила. — Ты, я думаю, мальчик смышлёный и понимаешь, что так делать нельзя. Ты мне вот что скажи. Почему же сестру беспокоиться заставляешь? Зачем организм свой изнуряешь? Эх, Хаджиме-Хаджиме… у нас с такими симптомами обычно девчонки поступают. Мальчик бросил, толстой обозвали, мама ругается… разные причины, в общем-то. А ты чем удивишь тётю? Под тётей она, скорее всего, имела в виду себя. Это нетрудно понять. Она сама такая женщина… интересная. — Это обязательно? Я немного поморщился и поджал губы от дискомфорта. Вся эта ситуация не давала мне спокойно лежать. Я уже понял, что поступил ужасно. Что моральный урод тоже понял. Что пристали-то… — Пф! А ты что думал? Милый мой, это общие сведения. Вот я тебя сейчас отпущу, а кто тебя знает? Может, это не единичный случай и ты через день себе вены вскроешь от несчастья. Сейчас мы отвечаем за твоё здоровье. Там гляди и к психиатру придётся отправить. Вдруг у тебя расстройство какое-то? Эта женщина вселяет в меня страх. — Да нет… Я просто к вступительным готовился. Сильно переживал, поесть забывал. Сегодня тоже вот перенервничал… Да, я вру. Но иначе никак. К психиатру я не хочу. Там мало приятного, если честно. — Ага. Жара ещё стоит вон какая. Женщина пожала плечами и немного грубо погладила меня по голове. — Ладно, горе-умник, лежи. А ты, сестричка, как капельница закончится, позовёшь. Я иглу вытащу и домой поедете. Тётка отдала моей сестре поручение и вышла из палаты, оставляя нас с Мари наедине. — Ты же врёшь, да? Мари стояла у стенки, руки сложив за спиной. На её лице читалось беспокойство, стыд, дискомфорт, сочувствие. Я впервые вижу её… настолько обеспокоенной и злой на меня. — Ну конечно. В психушку, знаешь ли, не особо хочется. Я прыснул смехом, разглядывая сестру с головы до ног. Больше заняться, об нечем, пока по вене хуярит интересная жидкость. — Тогда скажи мне правду. Мари опустила голову. С каждым разом её голос всё печальнее и печальнее, а мне всё больше стыдно за то, что я делал. — Не могу. Я тяжело вздохнул, поднимая голову на белый грязный потолок. Даже с открытым окном, кажется, пахло лекарствами. — Пообещай, что больше не будешь. Голос сестры стал серьёзнее. Она прямо как мама в моём непутевом детстве. Забавно. — Обещаю. Иди сюда. Я глупо улыбнулся, свободной без иглы рукой подзывая Мари к себе. Она сразу же кинулась меня обнимать, усаживаясь на край больничной койки, а я кое-как обнял её одной рукой в ответ, тихо хихикая. Всё такое глупое. Стоило мне один раз ебануться в обморок, как я понял, что не всё вокруг так ужасно. Наверное, причины жить у меня всё-таки ещё остались. И у меня определённо есть шансы на нормальную жизнь. Быть может, кое-кто меня всё ещё ждёт. Когда капельница начала заканчиваться, Мари позвала медсестру, и та вытащила иглу. Нам вручили с сестрой по конфетке, прочитали мне лекцию по правильному питанию и режиму сна, и мы наконец поехали домой. Всю дорогу я улыбался. Улыбался так глупо, словно заново родился. Мне вдруг показалось, что я хочу жить. Что я хочу доказать миру, что я не ничтожество. Я повернулся к Мари лицом. — Слушай, у меня кое-какое дело осталось. Прикроешь меня сегодня ночью? — Опять сбегаешь? Мари со скепсисом посмотрела на меня. — Ага. Я довольно кивнул, сам не веря тому, что сейчас говорю. — Окей. Сестра махнула рукой и продолжила пялиться в окошко троллейбуса. Пока мы ехали, солнце начало потихоньку садиться. Странно. Мне казалось, что в больнице мы пробыли гораздо меньше. Быть может, мне так кажется, потому что мы встряли в пробку, пока ехали. Быть может, потому что прогулочным шагом передвигались. Быть может, я всё это придумал. Быть может… да не может. От того, что солнце с каждой минутой всё ближе спускалось к лицу, казалось, словно оно пытается слепить сильнее. Мы доехали до дома. Мари меня проводила взглядом, когда я буквально убегал в сторону посёлков. Мы сошлись с сестрой на том, что когда родители поздно вернутся из гостей, она наплетёт им байку о том, что я рано лёг спать, потому что плохо спал прошлой ночью. Должно прокатить. Родители ведь все эти недели не трогали меня совсем. А я всё бежал, хотя врач запретила сегодня напрягаться вообще. В желудке снова пусто. После больницы я съел только булочку, купленную на деньги Мари. Но мне снова наплевать. Я хочу увидеть человека, который, наверное, всё ещё меня ждёт. Хочу увидеть того самого белокурого мальчика со странной улыбкой и поведением. Хочу увидеть эти худые руки, которые дарили мне душистую мяту. Хочу увидеть эти серые глаза, которые пролили столько слёз и показали мне такие чистые эмоции. Хочу снова услышать этот хриплый голос и глупый смех. Снова хочу лежать ночью у пруда, разговаривать о всякой ерунде, пить чай из термоса, слушать о созвездиях и солнце. Да чёрт возьми, я хочу снова погладить его собаку. Да, я заставил Комаэду нервничать, когда взял и просто пропал. Да, я поступил как полный мудак. Но я хочу верить, что он всё ещё ждёт. Что без меня он одинок. Я хочу снова почувствовать себя живым. Хочу снова испытывать эти эмоции, хочу снова стать частью его маленькой компании. Мне ведь так хорошо рядом с ним. И плевать на мои глупые чувства. Я достаточно взрослый, чтобы не проявлять того, что не нужно. Я хочу снова дышать свободно. И только под страхом умереть я наконец понял, что Нагито — моё маленькое далёкое счастье. Только Нагито заставляет меня быть живым. Быть человеком. Я бежал. Бежал, пока ещё светило солнце. Пока пели птицы и дул слабый ветер. От бега в тёплую погоду я не слабо вспотел, волосы растрепались и сердцебиение участилось. Я даже не переживаю за то, простит ли он меня за мой неожиданный визит. Я верю в то, что он примет меня снова. В душе я сильно ненавижу себя. Ненавижу то, что делал. Но всё это не важно. Я принял решение бежать. И бежать не от проблемы, а прямиком в её суть и корень. Я идиот? Да. И мне пофиг. Я слепо бежал до его дома. Видел его всего раз, но математическая память заставляет запомнить каждые очертания домов. Я хорошо ориентируюсь. Я найду. И я нашёл. Через несколько минут я стоял у ворот его дома и пытался отдышаться. Чем ближе я приближался к его участку, тем сильнее тряслись от нервов мои руки. Я стоял и тупо пялил в одно из окон. Я понятия не имею, где сейчас может быть Нагито. В огороде, в поле гуляет, в магазине или дома. Если начну кричать, может выйти его бабушка. Меня она не знает, и возникнет много вопросов к городскому идиоту вроде меня. С другой стороны, за забором бегает Фрэнк. Если постучу, он начнёт лаять, и мне откроют. Но кто откроет, я не знаю… В итоге я всё-таки несколько раз постучал по металлическому забору и встал посреди дороги напротив одного из окон. Фрэнк начал лаять где-то у ворот, а через двадцать секунд в открытое окно посмотрел Комаэда. Я сам не заметил, как начал глупо и широко улыбаться, робко махая рукой. Комаэда сперва похлопал глазами, а потом губы его скривились так, словно он сейчас заплачет. — Нагито! Чего пёс лает? Кто там? О, кажется, это бабушка Нагито. По крайней мере, голос точно бабушки. — Э-это мой друг. Я сейчас! Нагито закрыл окно и скрылся где-то, но через полминуты уже открывал тяжёлые ворота. Фрэнк выбежал вперёд Комаэды, после бегая вокруг меня и весело тявкая. Нагито кинулся меня обнимать. А я в ответ. Руки мои дрожали. Как и его тоже. Сильно дрожали. Он уткнулся мне в плечо, крепко-крепко прижимаясь к моему телу, словно иначе я исчезну навсегда. В следующее мгновение он всхлипнул и, судя по всему, начал плакать. — Прости меня. Всё, что я тихо мог сказать, пока Фрэнк передними лапами упирался в одну мою и в одну ногу Нагито. Наверное, он тоже хочет обниматься. Нагито ничего не сказал, но сильно разрыдался. Да так, что сердце начало болеть. Мне вдруг стало так страшно. Страшно представить, что я заставил его чувствовать. И мне так стыдно. Стыдно от того, что он простил меня. Такого идиота простил. Я ведь поступил просто отвратительно. Бросил его… Да, Комаэда сильно привязался. — Хаджиме, ты живой… ты в порядке… а я так боялся… боялся… Нагито снова шмыгнул носом, тихо-тихо что-то бормоча мне под нос. — Ты вернулся… Последнее, что я услышал. На самом деле я мог думать не о ком, кроме бабушки Нагито, которая может выйти в любой момент. — Нагито, давай сбежим. Сегодня у меня было настроение творить хрень. Этот день не может быть хуже, но зато может быть лучше. Нагито отпустил меня, запястьями вытер слёзы, а потом схватил за руку и побежал туда, откуда я пришёл, но повёл он меня не в сторону пруда, а в противоположную ему. Туда, куда садилось солнце. Фрэнк резво бежал за нами. Через несколько минут я вспомнил. Это место, из которого я однажды вытащил Комаэду в слезах. Место, в котором мы познакомились. Место, которое он мне так и не показал. Место, которое таило в себе столько тайн и забот. Место, которое отныне не должно ассоциироваться с болью, одиночеством и страхом. Потому что мы оба больше не одни. Нагито снова крепко обнял меня, пока я глядел в пустоту. За несколько секунд с едва открытыми губами я увидел этот овраг. Вдали смешанный лес и солнце так стремительно спускается к зелёным верхушкам. Ветер качает ветки. И мою голую кожу тоже. Я не успел насладиться пейзажем. Нагито прижался ко мне так резко, что я свалился на траву с оглушительным «БЛЯ», но поймал его руками. Мы лежали около минуты на холодной траве в обнимку, пока я слушал, как сильно бьётся его и моё сердце. Как сильно мы скучали друг по другу. Как сильно мне не хватало его прикосновений. Наконец он поднял с меня своё лицо и счастливой, но грустной и заплаканной бледной рожей посмотрел на меня. Я лишь похлопал глазами, всё ещё не осознавая происходящее. Нагито перекатился с меня на траву и молча лежал рядом около двадцати секунд, пока собака крутилась где-то возле моей головы. — Спасибо. — За что? Я усмехнулся, складывая руки на груди и пялясь на пушистые облака. Одно из них напоминало мне воздушный крем на кексике. — Ну… за то, что вернулся. Знаешь, я так боялся, что с тобой что-то случилось, и видимо не зря… О чём он говорит вообще? — Всё это время мне было так страшно и одиноко. Словно что-то внутри меня… умерло. Я не знал, почему ты так резко ушёл и почему не отвечаешь на мои сообщения и звонки, когда всё было так хорошо. По крайней мере, мне так казалось. Я не знал, что делать, не знал, как связаться с тобой. Всё, что у меня было от тебя, — это плюшевый кот, твой номер и фотографии… я и не думал, что ты вернёшься. Но… я очень рад, правда. Не делай так больше, пожалуйста. Это разбивает мне сердце. — Я обещаю, что больше не уйду, честно. Прости ещё раз. Я многое понял за время, что провёл наедине с собой. Одна сегодняшняя ситуация заставила меня буквально бежать до тебя. — По-хорошему я должен быть зол на тебя. И я правда злюсь. Безумно. Но не могу проявить к тебе это чувство. Или не хочу… Просто… давай видеться как настоящие друзья, ладно? Не только по ночам. Вечером тоже можно. Нагито, кажется, успокоился. Он больше не ревёт, но голос всё ещё дрожит. Я это слышу. — Ладно. Всё равно делать нефиг летом. Будет повод из дома свалить. Я поднялся на локтях, а затем принял сидячее положение, скрещивая ноги и бросая взгляд на всё ещё лежащего на траве Комаэду. — По правде говоря, я целый день себе места не находил. Переживал, что у тебя что-то серьёзное, хотя медсестра и говорила, что просто обморок. Нагито повернул на меня голову и расслабил взгляд. Эти серые глаза куда печальнее и больнее, чем я думал. — А, так всё-таки ты видел меня сегодня… А я-то подумал, что ты мне мерещишься посреди коридора… Я почесал затылок и перевел свой взгляд на деревья вдали. Было немного странно и неудобно перед Нагито. Я спутал его с галлюцинацией… теперь мне интересно, что он мне такого наговорил тогда и что делал в школе. — Я? Нагито рассмеялся, поворачивая голову набок вместе со своими ногами. Его колени смотрят прямо на мои. — Ты разве сообщения не видел? — У меня телефон сел. Мари забрала его с собой. Я сам слабо улыбнулся, глядя на вполне расслабленного Нагито. — Получается… я тогда на тебя упал? — Ну… вроде того. У тебя ноги подкосились. Ты начал падать, и я поймал тебя. Позвал завуча, и мы отнесли тебя к медсестре. Та вызвала скорую. До приезда я сидел с тобой рядом. Поехать с тобой мне не разрешили и адреса не дали. Поэтому я весь день места себе не находил. Надеялся, что с тобой всё хорошо. Переживал, что из-за моих наездов ты упал… Комаэда сменил позу на сидячую, руками обнимая колени. Ветер обдувал его щёки и немного опухшие красные брови. Волосы развивались как яркие летние листья деревьев. Так странно. Кажется, будто я не могу говорить вот так вот с ним. Снова. Чувства всё те же, но эмоции другие. Я испытываю к нему особенную привязанность, но я могу держать себя в руках. — Значит, ты меня спас. Я взъерошил колючие волосы, глубоко выдыхая прохладный вечерний летний воздух, который смешался и с нашими переживаниями, с примирением, и с моими чёртовыми чувствами. — Ну… нет, конечно. Формально — врачи. Я просто… оказался в нужном месте в нужное время? Нагито, вроде как, задал мне вопрос, но отвечать на него, наверное, не стоит. — Типа того. Слушай, а что ты тогда говорил мне? Я тогда мало что разбирал из твоей речи… Я вновь посмотрел на зажатого Нагито. Он даже в такую погоду ходит в этой серой кофте. Возможно, боится загореть. Он ведь целыми днями на солнце. — Да… там ничего такого. Я и сам не помню. Нёс всякий бред о чувствах. — О чувствах? О каких чувствах? — О моих чувствах. О том, как боялся и переживал. Как злюсь, как подавлен и разбит. Как сильно хотел тебя вновь увидеть. Голос парня стал таким грустным на это мгновение. А сердце пропустило удар. Чёртова его честность. Не слишком ли он откровенен? — Почему ты убежал? — Пока не могу рассказать. Может быть, чуть позже. А может и никогда. Нечего знать о моих чувствах. От них сплошные проблемы. — Ты ведь не пропадёшь больше? Нагито подполз ко мне ближе и коснулся плечом моего плеча, всё так же обнимая ноги и глядя в заоблачные дали. — Не пропаду. Я и сам к нему прижался. Мы посмотрели друг на друга и слабо улыбнулись. Ветер поднялся. Фрэнк с громким лаем прибежал из леса и начал доставать Комаэду, дабы тот обратил своё внимание на это лохматое чудо. Я рад, что снова нахожусь рядом с ним. Остальное неважно.