-Пойдешь со мной лягушек ловить?

Мы так и сидим на прохладной траве впритык друг к другу. Собака лаяла и пыльными лапами упиралась Комаэде в грудь, из-за чего один раз он потерял равновесие и упал с громким криком вперемешку со смехом. Я не мог не сдержать свой. Пытался не смеяться, честно, но в какой-то момент и сам повалился на траву с громким ржачем аж до слёз, словно совсем не переживая за Нагито, которого почти ест собственный пёс. Он правда его буквально ел, потому что вылизывание лица и конечностей сложно назвать лаской. Хотя это только собака так свои чувства проявляет. Хотя что уж там. Люди порой тоже всяким промышляют… Нагито и на меня начал за этот смех ругаться, когда наконец смог выбраться из собачьих нежностей и с недовольным выражением лица проходился краем футболки по своим щекам, дабы избавиться от собачьих слюней. Это так мило и глупо. Так странно, но весело. И стыдно мне очень за то, что такое веселит, но… мне так наплевать. Люблю это время. В моменте стыдно было и за то, насколько я громко и по-живому смеюсь. Я даже не вспомню сейчас, когда был по-настоящему счастлив и смеялся в полный голос. В какой-то момент Фрэнк с Нагито переключился на меня. Я же его до сих пор немного боюсь, отчего матерился гораздо больше, чем минутой ранее смеялся над Комаэдой. Сил противостоять большой собаке не было. Его лай не на шутку пугает, но Нагито смешно. Он-то понимает, что его собака на крайнюю жестокость не способна и меня знает. Я даже не знаю, сколько времени прошло. Солнце почти село. Ещё немного — и скроется за деревьями совсем. Я успокоился и, скрестив ноги, принял сидячее положение, немного встряхивая волосы. Нагито сделал почти то же самое. Оттряхнул себя, но волосы предпочёл не трогать. — Твои лохмы как солома… щас блохи на тебя перекинутся. — У Фрэнка нет блох. Нагито оттряхнул футболку и кинул на меня короткий недовольный взгляд, после снова обращая внимание на собственную одежду. — Тогда букашки. Букашек в траве много. Погоди. Я вытащил у Нагито из волос маленькую травинку и кинул куда-то в сторону. Но я делал это с таким лицом, словно доставал оттуда что-то жуткое и страшное. — Что там? Нагито мгновенно поднял на меня удивлённый и немного обеспокоенный взгляд, наверняка на автомате хватаясь за свою голову и перебирая некоторые белые пряди. — Ничего-ничего. Я помахал руками перед собой, отводя глаза в сторону, всей своей рожей и голосом показывая, что я нагло вру ему в лицо. Хотя я говорил правду. Ничего особенного в листиках и травинках нет. — Хаджиме, перестань! Что это было? Ну? Нагито нахмурился и взял меня за плечи, немного растряхивая меня. Мне стало так смешно с его жуткой реакции, что я снова начал хихикать, всё ещё не глядя парню в глаза. Хотя посмотреть на него всё-таки пришлось. — Во-о-о-от такой паук сидел. Я попытался состроить максимально правдуговорящее лицо, двумя пальцами показывая размеры несуществующего паука. — Да врёшь ты всё. Нет тут пауков. Скажи уже нормально, ну… Нагито всё тряс меня, напирая всё больше. Ну, интересно ему в самом деле, кого я с его головы достал? — Да ладно-ладно. Трава это. Я её куда-то в сторону кинул. Я посмотрел вниз на траву, куда кинул ранее такой же маленький кусочек зелёной хрени. Нагито медленно отпустил меня, но пялиться не перестал. Его выражение лица такое… знаете… бля. Ну я не знаю, как описать… Его брови, глаза и губы буквально говорили мне: «ты идиот?». Да, возможно. Это глупо. Зато весело, верно? Комаэда всё-таки улыбнулся мне снова, а потом уставился вдаль, руками упираясь в холодную землю. Я тоже смотрел вперёд. Я не знаю, что видит Нагито в этих долинах. Одиночество или безудержную мимолётную радость, нескончаемый поток чувств, счастье. Но я могу сказать за себя. Мне кажется, словно это место растворяет в себе мои тревоги, мои страхи и печали, но вместе с тем образует в душе новые раны, которые режут и снова заставляют передавать свои чувства бедняжке природе. Что сделали берёзы и дубы? Что сделали земля и трава? Что сделало солнце, небо и ветер, в конце концов? Да ничего. Ничем они не обязаны до того, чтобы принимать на себя человеческие пороки. Фрэнк наконец успокоился и лёг у белокурого мальчика в ногах. Комаэда сидел, скрестив свои конечности, одной рукой гладил собаку, а сам всё смотрел на опускающееся всё ниже и ниже солнце. — Вот и закат… красиво, правда? Он говорит так тихо. Едва его уголки глаз содрогаются в лёгкой печальной улыбке. Он переводит на меня взгляд, смотрит в самую душу, словно пытается прочесть, что я скрываю или что так сильно болит, мешая нормально думать и говорить. — В тот раз… когда ты ушёл… тогда тоже садилось солнце. Я не успеваю ответить. Свободную руку он кладёт поверх моей, а я не сопротивляюсь. Мне это даже нравится, хоть и пугает сильно. Пугает, что для него это так просто. Я медленно перевожу взгляд на Нагито. Он тоже смотрит на меня. Нет, я даже не пытаюсь читать его. И так ясно, что ему больно вспоминать ту историю, пусть мы и не успели стать друг другу верными и важными людьми. — Да, красиво. И в тот раз тоже было красиво. Я больше не уйду. Правда. Слова даются сложно, но я всё равно их произношу. Нагито посмеялся. Так хрипло. Точно в уши врезаются эти звуки. Эти странные живые звуки. Юноша быстро успокоился и вздохнул, а через несколько секунд упал щекой в моё плечо, всё ещё не убирая руки с моей. — Ты уж постарайся. С моих губ сорвался смешок. Наверное, истерический или просто нервный. И всё же… мне сложно расслабиться по-настоящему, когда он рядом, но и без него плохо. Может, даже хуже. — Нагито. Я сплёл свои пальцы с его пальцами, и он сжал мою руку, а я в ответ. Вообще я на секунду подумал, что слишком наглею, но быстро успокоился, когда Нагито даже не дрогнул от моих действий. — М? Он сразу же отозвался, не поднимая головы. Наверное, сильно устал за весь день, что провёл за переживаниями, слезами, работой. У этого парня точно дел по горло. Он просто не рассказывает. — А ты… ну… ты помнишь, как мы познакомились? Зная то, насколько у него ужасная память, может, он и не помнит уже, где и когда. Имя-то он моё не сразу запомнил… Я повернул голову вбок, чтобы посмотреть на Комаэду. Он так и сидел, щекой утыкаясь в моё плечо. Он на пару секунд поднял глаза, чтобы посмотреть на меня. Подул слабый прохладный ветер, и его распущенные густые белые волосы немного развились на воздухе, оголяя его бледную худую шею. Я сейчас сдохну, блять. — Конечно. Смутно, но помню. Тогда темно было, да и я не в себе… — Тогда вопрос. Почему ты стоял на этом месте весь в слезах? Тут же крутой обрыв… Я, конечно, примерно могу прикинуть почему, но не хочу строить теории. Пусть уж сам скажет. — Пока не могу рассказать. Может быть, чуть позже. Он помолчал немного, а потом выдал это. Тихим и безмятежным голосом, убирая прядь шёлковых волос за почти такое же белое ухо. В голове у меня промелькнула только одна фраза. «А может и никогда». У Нагито ведь наверняка есть множество секретов, о которых он никак не может сказать, потому что это слишком личное и такой, как я, в это лезть не должен. — Это ты надо мной так издеваешься? Я занервничал, представляя самые ужасные картинки и всевозможные исходы, если бы тогда прошёл мимо странного парня, а не позвал его на выдуманную ловлю ебучих лягушек. Я с некоторым недовольством пялил на Нагито. Тон моего голоса тоже не сильно радостный. — Ну типа того. Нагито лучезарно улыбнулся, не отрываясь от моего плеча. Всё бы продал за неё. Даже душу. Ведь он улыбается мне. — Ты идиот. Я вздохнул, медленно переводя взгляд с парня на яркое небо. Потихоньку начинало темнеть. Полуденная жара сменилась на прохладу, но мы оба в одних только футболках и брюках. Я всё ещё наблюдаю этот прекрасный закат вместе с Комаэдой. — А ты придурок. Он ответил мне, не сменяя положения. Без злобы и обиды. Просто оскорбление в ответ. Я тоже не имел в виду ничего серьёзного и обидного. Просто… по-дружески. — Не спорю. В моменте я заметил за собой, что перестал двигать чем-либо помимо головы и глаз. Боюсь нарушить это спокойствие. Боюсь, что ему, лежащему на моём плече, в моменте станет неудобно. Хотя… как сейчас ему вообще может быть удобно-то? — И я не спорю. Он что, издевается? Он будто снова повторяет за мной. Или только мне так кажется? — Опять издеваешься? Я снова перевел взгляд на Нагито, всё так же хмурясь. Мне кажется, словно он заснёт сейчас в таком положении… Может, правда плохо спал? — Даже не думал об этом. Он опять улыбнулся, а потом зевнул и протёр один глаз тыльной стороной своей бледной ладони, позволяя лицезреть его худые пальцы. Мы сидели молча около минуты, а потом он наконец поднял голову с моего плеча, а я немного размялся на месте, ибо затекло от такого положения нахрен всё. Как я это высидел… Надо было, наверное, сразу сказать, что мне не очень удобно. Да ладно, Хаджиме. Кому ты врёшь? Нихрена бы ты на это не сказал. Так и продолжил бы сидеть. Руки с Комаэдой мы расцепили. Он поправил свои волосы, а потом погладил спящего Фрэнка по голове. Солнце опускается всё ниже. Звуки становятся тише. Ветер холоднее. Мысли тревожнее. А чувства сильнее. И мне это нравится. Пусть даже ужасного я испытываю гораздо больше, чем прекрасного. Какая разница, если после страданий я обретаю радость? Пусть это и не совсем правильно. Вся жизнь моя, по сути, неправильна. От мыслей и до того, кем я стал. Кого люблю и ненавижу. Всё потеряло всякий смысл. Унеслось в пучину безразличия и отсутствия нормальных интересов. Очень быстро в таком режиме мне становится плевать. Плевать на себя. Я хочу чувствовать. Чувствовать и ничего больше. Только эмоции и чувства. Мне больше ничего не нужно. — Тебя бабушка не потеряет? — Ой… не знаю. Наверное. Я ей, так-то, не говорил, что ухожу и на сколько… Нагито говорил как-то разочарованно и пусто. Словно жаль за то, насколько быстро кончился день и наступил вечер. Или… на это есть иные причины. — А позвонить? Вопрос весьма логичный. Для чего в первую очередь телефоны нужны? Не для того, чтобы вы в них хуету какую-то смотрели. Это средство связи. — Хаджиме, я когда тебя в окно увидел, так охренел, что всё на свете позабыл и в чём был выбежал. Он снова обнял колени, немного хмуро глядя на меня из-под плеча. Или как там… я вашу анатомию в неприличных позах и так, и сяк. Человек — штука сложная. — У меня тоже нихрена. По-моему, в кармане только автобусный билет остался. И то смятый… А, нет. Ключи ещё. Я достал из кармана брюк белую маленькую бумажку с напечатанной датой, временем, суммой и остатком на карте. Этой маленькой заботливой сестричке пришлось ещё и заплатить за меня… — Знаешь, по-хорошему… ну… ты предложил сбежать ведь… у нас нет нихрена. У тебя билетик, а у меня собака. Хорошая бы романтическая история вышла. Только бежать стоило в другой город хотя бы, а не на полянку. Хуевые мы с тобой сын и внук. Даже убежать как нормальные люди не можем. Я не понимаю, о чём конкретно говорит этот странный мальчик, но… на душе почему-то так… тепло? Почему мне вообще тепло? Наверное, я просто сильно погружаюсь в то, что он несёт. Что произносит этим ртом и губами. От его слов сердце ойкнуло. Я слишком близко принимаю его глупые слова, шутки. Пусть он говорит не серьёзно. Пусть странно шутит и смеётся сам. Мне так нравится это. Настолько нравится эта черта в нём, что пугает самого, но… я действительно счастлив, проводя время в его компании? — Действительно… а кто сказал, что мы нормальные? Я повернул на Нагито голову, сжимая в руке этот чек. Моё лицо серьёзное. И разговор тоже приобретает ноту серьёзности и небольшого беспокойства. Так странно. Нет, глупо. Глупо переводить обычные шутки из хрени, взятые в разговоры о чувствах. Но я так хочу. Можно ведь, правда? — Никто не говорил. И не нужно. Нормальным быть скучно. Вот я бы точно от скуки помер. А ты? Что значит «а ты?». Помер ли бы я от скуки, будучи нормальным? В такой момент начинаешь думать, а что вообще считается нормальным? Всю жизнь я ничем не отличался от массы. Значит ли это, что я нормален? Или я просто скучное чмо? — А я… что я? Я пожал плечами и задумался. Но вскоре ответил. Ведь молчать некультурно. — Я всю жизнь считал себя нормальным, обычным. Короче, любым, но никак не интересным или странным. Сейчас ты сказал мне это… и я… ну… задумался, короче. Наверное, я не нормальный. Я скорее скучный или вовсе никакой. Со мной даже обсудить нечего… Я вздохнул печально и опустил голову на ноги. На свои ноги. Как-то… не хочу смотреть на него. — А мне с тобой ни капельки не скучно. Вдруг рожа Комаэды возникла перед глазами. Он приблизился ко мне и подался боком ко мне, маяча своим бледным лицом. Для того, чтобы смотреть на меня так, ему потребовалось развернуться, но сидеть всё так же параллельно моему телу. — Ты чего? Ну… если ты о странностях, то, думаю, моих траблов с башкой хватит на нас обоих. Он взял меня за руку, пока я молчал. За ту, которую сегодня уже держал. Так осторожно. Невинно. Легко. — Вообще… я даже не знаю, что хуже: быть «нормальным» или странным. У всех на этот счёт разное мнение. Ты говоришь, что ты скучный или никакой. Гнобишь себя за отсутствие индивидуальности. Боишься выделиться. Боишься чужого мнения, хотя сам считаешь, что тебе наплевать. Ты боишься своих собственных чувств и эмоций, потому что они могут отличаться от тех, которые будут угодны обществу. Тебе страшно выходить из зоны, в которой тебе, кажется, очень плохо. Но будет ли за этим стеклянным куполом лучше? Ты не понимаешь себя. Ненавидишь быть удобным, пусть остальные так любят тебя за это. Он так описал меня. Где-то не совсем точно, но в целом правильно. Это заставляет моё сердце болеть. Наверное, он не меня так читает, а просто в общем смысле, исходя из психологии, говорит. Это… не очень трудно. — А я… ну что я? А я никогда не был нормальным. У меня не только внешность такая, характер тоже. Да и жизнь сама по себе… странная… Ну вот как тебе сказать, чтобы не сильно углубляться-то… Ты ведь знаешь, что у меня нет родителей. У меня ужасная память из-за травмы, но я хорошо помню, что моя мать никогда не считала меня симпатичным ребёнком. Сам посуди. Я выгляжу как собака, которую ебнуло током. У меня без шуток проблемы с головой. Часто я говорю и делаю странные вещи. Наверное, даже жуткие… У меня никогда не было настоящих человеческих друзей. Кто захочет водиться с тем, кто буквально похож на маньяка? Да никто. И к одиночеству я тоже привык, потому что иначе никак. Бабушка объяснила маленькому мне, что особенно детям очень тяжело понять, что кто-то может отличаться от других. Что кто-то может быть не похож и за это не должен быть изгоем. Но… как объяснить это детям? Да никак. Детям плевать. Я был один. Потому что таким «нормальным» было плевать на мою глубокую душу, пока их идеология не соответствует моей. Да, они скучные уёбки. Они сами это понимают. Пусть я и индивидуальность. Пусть я мыслю и говорю иначе, но мне никогда не стать частью социума. Я — не такой же. Я чужой. Я странный. Этот разговор ушёл куда-то… не туда. Я рад, что он открыл мне душу, но как-то тревожно становится… — Хаджиме, представь огромную толпу посреди шумной улицы и бездомную собаку на дороге. В этой толпе люди понимают друг друга или хотя бы делают вид, что понимают. Они никогда не будут одиноки. Потому что в этой толпе, пока их много, они чувствуют, что не одни, что их мнения одинаковы, что их всегда защитят или по крайней мере примут их позицию. Они друг на друга похожи. Внутренне и даже внешне. Так а что собака? Этот грязный бездомный пёс так тянется к людям, но никто его не трогает. Все обходят его стороной, а кто-то обязательно пнёт. И в этой толпе обязательно окажешься ты. Не потому что ты тоже принимаешь их позицию и хочешь быть частью этой толпы, а потому что так однажды получилось. Потому что так заведено. Пусть ты и ненавидишь их всех, скорее промолчишь и пойдёшь дальше. Даже не зная куда, не интересуясь дорогой. Все идут, и ты пойдёшь. Этой бездомной собакой на самом деле являюсь я. И пока все проходят мимо, ты обязательно подойдёшь, погладишь, может, накормишь и отмоешь, но взять к себе не сможешь. Понимаешь, о чём я? Он сейчас мне в самую душу смотрит, по-моему… — Если честно, не совсем. Я поднял на него голову, крепче сжимая его руку. Нагито тяжело вздохнул. — Хаджиме, ты не один из них. Ты другой. Ты гораздо интереснее и живее этой пустой толпы. Ты просто запутался. Ты тоже можешь быть собой. Неужели ты не чувствуешь себя чужим в этом обществе? — Чувствую… На душе тяжело стало. Он снова врезается по самому больному, высасывая мою боль и всё то, что я однажды похоронил в себе. — Значит, я прав… Да, может быть, ты и не странный, но точно не такой, как они, раз тебе на меня не наплевать. Я могу называть тебя своим другом. И это для меня настоящее счастье. Ты — моё счастье, Хаджиме. И снова эта дурацкая ситуация. Я нервничаю как маленькая девочка. Слушаю его, но отвечаю немногословно. Всё такое глупое. Глупое, глупое, глупое. Я придурок. Комаэда придурок. Да он полный идиот. Зачем я вообще с ним связался? Зачем он вообще начал мне нравиться?! И сам он сейчас говорит, будто заплачет. Не думаю, что он говорил об этом кому-то. Да, ему тоже сейчас сложно. Я отпустил его руку. От нервов прикусил губу. А потом положил одну свою ладонь на его плечо. Пара секунд — и вот я уже прижимаю его к себе, вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце село. Мы снова говорим о чувствах в темноте. Нагито почти сразу обнял меня в ответ дрожащими руками. От прохлады или эмоций — не знаю. Да и знать не особо хочется. Мои конечности и лицо холодные. Как и у Нагито. Его волосы щекочут мне щёку, но я совсем не обращаю внимания. Сердце так колотит, словно сейчас выпрыгнет из груди и разобьётся. На тысячи осколков, и я не соберу его обратно. Никто не соберёт. Хочется думать, что этот странный парень тоже испытывает это. Хочу думать, что его сердце стучит так же сильно. Я хочу, чтобы и я нравился ему. Чтобы лунному мальчику вдруг приглянулось уставшее зимнее солнце.