Like A Starless Lover

Он прячется так долго, как только может. Сорок восемь часов, если быть точным. Другие ребята забирают его пропущенные смены, пока он страдает в своей кровати, неспособный делать ничего, кроме как валяться. Даже спать не вариант. Я всё проебал. Я всё проебал. Я всё проебал. Он должен был вернуться туда. Должен был сделать это. Должен был следовать приказам. Вообще не следовало в него влюбляться. Вечером его второго выходного раздается резкий стук в дверь, и это Чан. Биг был слишком хорошо натренирован, чтобы полностью расслабиться. Он спускает ноги с кровати и вытягивается по стойке смирно. — Сэр. Чан стоит, сцепив руки за спиной. Он осматривает комнату — неубранная кровать Бига, грязное белье, разбросанное по полу, полотенце, свисающее с открытой дверцы шкафа. Парню становится стыдно. Он смотрит прямо перед собой и притворяется, что не покраснел от смущения. — Надень что-нибудь удобное, в чем сможешь двигаться, — говорит Чан. — Жду в спортзале в пять. Он уходит. Биг на секунду зависает в замешательстве, и начинает собираться. Шесть минут спустя, теперь одетый в футболку и кроссовки, он стоит в спортзале. Там никого нет, кроме Чана, который ждет в центре похожего на пещеру пространства. Шаги Бига скрипят и отдаются эхом, когда он пересекает зал, приближаясь к начальству. Чан смотрит куда-то перед собой. — Пятьдесят раз. — говорит он. Биг не задает вопросов. Он опускается на пол и начинает отжиматься. — Лучник, — говорит Чан, когда Биг проделал половину. — По сорок с каждой стороны. Биг послушно принимает позу, мышцы туловища и спины странно двигаются. В зале тишина, если не считать его тяжелого дыхания. Что-то твердое давит между лопаток. Биг замирает, руки трясутся от усилия, и после секундного замешательства он распознает давление подошвы ботинка. — Я не говорил останавливаться. — Слышится спокойный голос Чана. Биг втягивает воздух и снова приподнимается. Чан отвечает на движение, сильнее надавливая своим весом на спину Бига — острый край пятки впивается в мышцу. Биг шипит, руки и позвоночник горят. Это непростая задача — не упасть полностью, пока опускаешься. Он делает последние двадцать отжиманий, преодолевая давление ноги Чана, а также вес собственного тела и усталость. Парень выполняет последний подход и падает. На секунду живот и лоб касаются пола, но он рывком возвращает себя в исходное положение. Биг тяжело дышит, его плечи вздымаются от глубоких вдохов. Всё тело кричит, но ему нельзя терять форму. Ботинок Чана впивается в спину ещё глубже. Биг стискивает зубы и заставляет себя расслабиться, несмотря на многочисленные боли в своем теле. Выдыхает. Ему аукнется это завтра. Он будет чувствовать боль неделями. — На одной руке, — говорит Чан, — Сорок, начни с левой. Биг готов разрыдаться. Конечности дрожат, когда он складывает правую руку за спиной. Чан не убирает ногу, и в этом положении запястье Бига находится рядом с каблуком обуви. Он делает, как ему говорят. Левая. Потом правая. Когда он заканчивает, давление покидает спину Бига. Без него он чувствует себя невесомым. Как будто сейчас воспарит к потолку. — Поднимайся. Кажется, что на то, чтобы выполнить приказ, уходит вечность, и как только Биг оказывается в вертикальном положении, ноги начинают дрожать, как будто все силы уходят на то, чтобы удержать его вес. Голова раскалывается, вены пульсируют, живот болит. Ему одновременно слишком жарко и слишком холодно, и Биг подозревает, что его скоро вырвет. — Десять кругов. — говорит Чан, и Биг громко стонет. Он чуть не произносит это вслух. Нет. Но он заставляет свое ноющее тело сделать что-то вроде пробежки трусцой и приступает к новой задаче. — Ты можешь лучше. Давай! — Слова превращаются в животный рёв, отражаясь от стен спортзала. Он переходит с пробежки на бег. Чан хлопает в ладоши. — Так вот, значит, как я тебя тренировал, ну-ка ПОГНАЛ! — и бег превращается в спринт. Биг больше ничего не видит. Все расплывается, горло кажется разорванным и окровавленным, а туман, застилающий глаза, становится мерзотно-желтым… Желчь заполняет рот. Через секунду он спотыкается о собственные ноги, тяжело приземляется на колени, и блюет лужей воды на свежевыкрашеный пол спортзала. Из глаз текут слезы, и его снова рвет, но больше ничего не выходит, и Биг приходит в себя, свернувшись калачиком и всхлипывая рядом с беспорядком, который он устроил. Сзади раздается стук шагов. Его переворачивают на спину, и Биг смотрит в потолок, на непроницаемое лицо Чана. Он кашляет. Кажется, он сейчас умрет. — Голову коленями зажми. — вот что говорит Чан. Он подтягивает парня к себе, как тряпичную куклу, удерживая одну тяжелую руку в центре спины Бига, а другую на затылке. Биг сосредотачивается на своем дыхании и старается не чувствовать его, пытается дышать, пытается сохранять присутствие духа… Шипение душа. Его подняли с пола, и теперь Биг развалился на скамейке в одной из душевых кабинок спортзала. Одежда насквозь промокла от пота, а зубы стучат. Чан стоит перед ним, засунув руку в кабинку, как будто проверяет температуру воды. — Я отключился? — Спрашивает Биг. Собственный голос звучит мягче, чем хотелось бы. Чан смотрит на него. — Ненадолго. Это пугает Бига не так сильно, как, вероятно, должно было бы. Он кивает — медленно, боясь задеть свое измученное тело — и прислоняется головой к углу кабинки. Влажный, прорезиненный запах этого места вызывает у него тошноту. Он привык мыться после тренировки в своей комнате. Чан выходит из душа и встает напротив него. — Тебе нужна помощь? — Биг кивает. Чан садится перед ним на корточки и начинает расшнуровывать ботинки. Биг испытывает слишком сильную агонию, чтобы это унижение имело значение. Долой носки. Долой футболку — Биг поднимает трясущиеся руки по команде Чана. Долой спортивки — и нижнее белье тоже, приподнимает бёдра, когда ему приказывают. Чан раздевает Бига, как маленького ребёнка. Он знал Бига с детства. Год за годом, и Биг так сильно изменился, а Чан как будто всё тот же. Не спрашивая, нужно ли ему это, Чан протягивает ему руку, ведёт Бига до кабинки и помогает ухватиться за перекладину. Он ожидает, что Чан оставит его, чтобы самостоятельно разобрался со всем, но вместо этого Чан снимает пиджак, ботинки и заходит следом за ним. У Бига скручивает живот — странный шлепающий звук воды по одежде Чана слишком знаком и неприятен. Запасные мочалки и бруски мыла «3 в 1» хранятся в одном из шкафчиков. Биг сжимает перекладину обеими руками и наблюдает, как Чан разворачивает одну и с нехарактерной для него небрежностью бросает мокрую обертку за занавеску. — Голову подними. Биг приподнимает подбородок и старается не потеряться, когда Чан начинает намыливать ему грудь. Он не может глотать. Он едва дышит. Мыло пахнет мятой. Биг закрывает глаза, а затем застывает, когда Чан безразлично проводит мочалкой по грудным мышцам Бига, его соскам, по напряженным и пульсирующим мышцам его живота. Бигу хочется остановить его, сказать: «Я могу сделать это сам», но в нем не осталось никакой гордости. Он чувствует себя ребенком. Он снова тот подросток со спермой на лице. Одна рука поднята. Мыло на сгибе подмышки. Белая пена стекает вместе с водой по его бокам, ногам. Взгляд Чана сосредоточен на своей работе — он ни разу не смотрит на лицо Бига, и Биг не уверен, как должен к этому относиться. — Сядь. — говорит Чан сквозь шипение душа, и Биг понимает, что у него дрожат ноги. С помощью Чана он опускается на скользкую мокрую плитку. На мгновение Чан замирает перед ним, а Биг лежит голый на полу и смотрит на него снизу вверх. Вода очень теплая. Затем Чан опускается на колени и раздвигает ноги Бига, по очереди положив руки на каждое колено. Пульс Бига автоматически учащается, и это, должно быть, отражается на его лице, потому что Чан сжимает колени и бормочет: — Тише, тише… Гладкое мыло быстро движется по внутренней стороне его бедер, и из-за этого каждое движение тряпки и руки Чана кажется в двадцать раз грубее. Сердце колотится в груди как бешенное. Кажется, у кого-то сейчас будет сердечный приступ. Чан не мог не заметить, что Биг наполовину затвердел — он же прямо перед ним, — но тот ничего не говорит и не делает, только продолжает мыть его, смывая пот, слезы и желчь с тела парня. Он поднимает ноги, чтобы вымыть тыльную сторону коленей, намыливает икры и впадины лодыжек, ступни. И вот они тут, Чан держит за лодыжки раздвинутые ноги Бига, смотрит ему в лицо, смотрит и видит его, пока вода пропитывает одежду Чана, Биг видит волосы на его груди сквозь мокрую ткань. Позже он не сможет сказать, кто из них пошевелился первым. Это происходит слишком быстро, чтобы понять, забрался ли он на колени к Чану или его туда затащили. Но он целует, и его целуют — Чан тщательный и голодный, он хватает Бига за волосы, а Биг цепляется за мокрый воротник его рубашки, зажатый между телом Чана и стенкой душа. Все пахнет мятой. Губы Чана приближаются к его уху, и Биг ловит ртом воздух, потому что ему нечего целовать. Член Чана сильно давит на член Бига через брюки, и тот просовывает руку между ними, чтобы достать его. Чан ловит его за запястье и отталкивает. Они смотрят друг на друга. Биг отстраненно замечает, что вода остывает. — Сэр, — шепчет он. Биг не знает, чего от него хотят, но понимает, что будет рад любому предложению Чана. Он трется лицом о шею Чана, наслаждаясь щетиной, царапающей губы. — Сэр… — Он больше не может говорить. Он произносит это одними губами. Пожалуйста. Он прикусывает губу, наблюдая, как задумывается Чан. Чан протягивает руку и выключает эту ледяную воду. — Ладно, — шепчет он. — Хорошо, Биг. Он откидывается назад, позволяя Бигу подползти ближе, чтобы расстегнуть ремень и вытащить член из брюк. Он толстый, идеального размера, идеальный вес в его ладони. Он не может удержаться и облизывает ствол. Во рту так пересохло от желания, что все, что он может сделать, — это выдавить достаточное количество слюны. Чан молчит, но Биг чувствует, как дрожит его тело, колеблясь между железным контролем и незнакомой хрупкостью. Он обхватывает губами головку и опускается ртом вниз, пока член не оказывается прижатым к месту, где начинается горло. Он заставляет себя сделать паузу, чтобы вдохнуть. Несколько влажных всхлипов и попытка заглотнуть глубже. Член Чана упирается ему в горло, и Биг непроизвольно давится. Чан хватает его за волосы на затылке. — Не перестарайся. — шепчет он. Он никогда не слышал, чтобы Чан звучал так разбито. — Просто… вверх… вниз… вот так… — говорит он, когда Биг послушно качает головой, проводя губами вверх-вниз по стволу его члена. — Да, вот так. Именно так. Он крепко держит Бига за волосы, положив большой палец во впадинке у него за ухом. У Бига болит челюсть. Он не осознает, сколько времени уже прошло. На краю сознания Бига возникает что-то непонятное, и это ужасно заманчиво — он ничего так не хочет, как оказаться там, где он может быть полезен, желанен и хорош собой. Но он не может себе этого позволить. — Биг… — шепчет Чан. Он крепче сжимает волосы Бига, и тот инстинктивно понимает. Он отрывает свой рот от члена, и их руки обхватывают его — пальцы переплетаются — и они вместе ласкают Чана, пока мужчина не кончает белыми каплями в открытый рот Бига, на его губы и язык. Сперма стекает по шее на грудь. Он даже не вспоминает о собственном члене, ноющем на животе. Биг откидывается на спину и позволяет Чану вытереть ему лицо. Чан берет его за загривок и прижимает его лбом к плечу. Другой рукой он обхватывает член младшего. Это не занимает много времени. После этого они сидят в душе, молча, лицом друг к другу, избегая зрительного контакта. Одна рука Чана лежит на лодыжке Бига, почти рассеянно гладит растущие там тонкие волоски. Кажется, над чем-то задумался. Он облизывает губы. Биг выжидающе смотрит. — Твой долг — служить этой семье, — наконец произносит Чан. — Но это не значит, что ты обязан дарить счастье и радость им всем. Биг в очередной раз сглатывает. Глаза неимоверно щиплет. — Я понятно объясняю? Биг качает головой. Внезапно ему становится трудно говорить. Он не может выдавить из себя это банальное «да, сэр». — Биг, посмотри на меня. Он слушается. Глаза Чана такие… Грустные. Возможно, они всегда были грустными. Он не понимает, как мог не замечать этого раньше. — Ты меня услышал? Биг не знает, как ответить, чтобы не разочаровать его.

#

Утром Биг отправляется на службу, как делал это двенадцать лет подряд. Кинн не смотрит на него. А жизнь, в каком-то смысле, продолжается.