Случай в качалке

Вова попрощался с пацанами. Пора было расходиться по домам, на часах 11 ночи. Но вдруг он подумал, что можно заскочить к Кощею на пару слов, пока скорлупа не путается под ногами, хотя в такой час никто не решался тревожить старшего. Да какая к чёрту разница? На то он и Вова Адидас, чтобы нарушать правила и залезать везде без мыла. Перетопчется Кощей, лишь бы не был в синей отключке. Вова направился в качалку. Подойдя к двери, он осторожно повернул ручку — не заперто. Или опять забыл или нажрался. А кого ему, собственно, бояться? С таким сучьим характером никто нормальный не захочет иметь дела, не говоря о том, чтобы заявиться в неурочный час. Тихонько притворив дверь, Адидас сделал шаг по предбаннику и заглянул внутрь. Он едва не заорал, настолько была неожиданной представившаяся взору картина: Кощей сидел на диване, со спущенными до щиколоток брюками, в расстёгнутой рубашке и… дрочил! Смотрел куда-то перед собой, на что-то, что было на столике, рядом с бутылкой пива, не разглядеть. Лицо его было покрыто румянцем, грудь блестела от пота. Одной рукой он плавно двигал по стоящему члену, проводя большим пальцем по бордовой влажной головке, а другой вёл вверх от низа живота до груди. Дышал шумно, облизывал губы, теряясь в собственных ощущениях. Вова не понимал, почему сию же секунду не вылетел прочь, не отвернулся, а наоборот, залип на этих длинных тонких пальцах, ласкающих член, на движении кадыка под тонкой кожей горла, заслушался сбитым дыханием… От осознания того, что он смотрит на то, чего не должен был видеть даже в самых смелых фантазиях, прошило горячей волной стыда и чего-то ещё… Не разбирая дороги, но соблюдая мышиную осторожность, Вова тихонько выскользнул за дверь. Прижавшись к ней спиной, он понял, что ему чертовски захотелось курить, но как назло ничего не осталось. Чëрт с ним, валить надо и подальше… Бредя в морозной ночи в сторону своего дома, Адидас не мог понять, почему так отреагировал на ситуацию, будто членов не видел и сам не дрочил ни разу, ага, особенно в Афгане. Не помня как, добрался до дома, разделся, проскользнул в комнату и лёг в кровать. Сон никак не шёл, что-то не давало покоя во всём этом. И внезапно он понял, что. Кащей — редкостная мразь, заносчивая, ехидная, вечно это ебало презрительное, смотрит на всех как на говно, язык острый, как бритва, злой… А сегодня он увидел его другим, без этих ублюдских масок, такого открытого, обнажённого не только телом, но и душой, такого размеренного, неторопливого, настоящего. И обнаружил ещё одно неприятное чувство, будто его охватила ревность, но природа её была иной. Ревность к тому, что несмотря на столько лет знакомства, общий путь, пережитое, Кощей никогда не был с ним ТАКИМ. Любой разговор превращался в обмен подъëбками, колкостями, схваткой за лидерство. И кто, интересно, эта девка, которая так меняет старшего? А девка была точно, ведь на столе стояла фотка, определённо. Он это потом понял по своеобразному матовому блику той картинки, но ничего подробнее рассмотреть не вышло, да и на хуя? Вова никак не мог понять, какого хрена он до сих пор об этом думает, вместо того, чтобы спокойно спать? Разозлившись на себя ещё больше, он зажмурил глаза до оранжевых всполохов под веками. Но прогнать образы было сложнее, чем может показаться. Утром Вова чувствовал себя таким разбитым, будто его всю ночь пинали хулиганы с соседнего района. Выпив чашку кофе, он решил сходить в ларёк за сигаретами, а оттуда пойти в коробку. Сборов сегодня не планировалось, но пацаны по-любому соберутся попиздеть или погонять мяч. Купив сигареты, Вова остановился за углом пятиэтажки, чтобы покурить, наконец. В метре от себя он увидел знакомую фигуру: высокий, в неизменном кожаном плаще нараспашку, с непослушным вихрами, припорошенными снегом. Кощей, увидев Адидаса, направился к нему. — Здорова, Адидас, чо как? — Кощей протянул руку. Вова ответил на рукопожатие, и так не кстати всплыла картинка, как Кощей этой вот самой рукой водил по своему вставшему члену, что щеки мгновенно залило румянцем, и он как-то сильно резко отдернул свою, и нарочито закопошился в карманах куртки, пряча лицо. — Эу, Вован, старшим надо отвечать, когда спрашивают, совсем воспитание отбило в армейке твоей? — А? Что? — растерянно переспросил Вова. — Хуй в очко! — заржал Кощей, стряхивая пепел от сигареты себе под ноги, — трахался всю ночь, что ли? Чо тормозишь? «Кто ещё всю ночь трахался, или кто себя трахал», — чуть не ляпнул Вова, но вовремя захлопнул рот. — Спал плохо. А тебя ебëт вообще, что я по ночам делаю? Или ты настолько поднялся в авторитете, что тебе уже и об этом отчитываться надо? — Захочу, придётся. А тебя лично ещё внеочередной отчёт заставлю писать за дерзость. — Ну попробуй, удачи что ли, — почему-то продолжал нарываться Адидас. Будто кто-то кроме него был виноват в том, что он так отреагировал на вчерашнее. Это ведь поэтому он ни хуя не выспался, поэтому такой злой, злой оттого, что с ним всегда Никита общается как с шерстью, слова доброго не услышишь. Даже про войну ни разу не поинтересовался, проводить не пришёл, не писал… «Бля, да какого хера? Он же не моя баба, чтобы за это предъявить. Ещё спроси, дождался или изменил?». Вернулся Вова в реальность от толчка в плечо. — Пойдём в качалку, жопу тут уже отморозил, пока ты в астрал выходил, не хер на улице торчать в такой снегопад. — А пацанов наших не видел ещё? — Так в качалке греются, дубак адский. — Погнали — сказал Адидас, и направился по адресу. В качалке стоял шум множества голосов, Кто-то болтал, кто-то занимался на тренажёрах, а кто-то просто сидел без дела. Когда вошли старшие, пацаны сразу притихли и начали здороваться по очереди. И вот ни одна рука, пожавшая руку Вовы, не вызвала никаких эмоций. Ни-че-го. Зато смотреть на этот диван было просто невыносимо. Вот он, гладит рукой грудь, задерживаясь на соске, нежно перебирая его подушечками пальцев, вот ускользающая и вновь появляющаяся головка члена в другой руке, вот он откидывает резким движением головы со лба непослушную прядь, прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана… Вова с ужасом понял, что от этих картинок, запаха качалки, Кощея, который во время разговора задевает его несколько раз то пальцами, то локтем, у него разливается тепло внизу живота. Возбуждение сменяется очередным приступом злости, ненависти к Никите, к себе, к той бабе, ко всему. Нервы натягиваются как струна, и Вова не придумывает ничего лучше, чем отъехать на скорлупу за плохую физическую подготовку. Орёт матом добрых 6 минут, потом гонит всех заниматься, и угрожает отшить каждого, кто к концу недели не покажет достойного результата в спарингах. Пацаны только переглядываются, не понимая, что нашло на старшего, но ослушаться не смеют. Таков пацанский закон. Кощей с дивана наблюдает этот цирк, пряча улыбку за сигаретой. «Вот так Вовка, вот так выдал! Не такая уж и принцесса усатая, получается. Есть в нём запал. Вот только с его желанием залезть в любую дырку, долго не протянет. Что за человек такой? Импульсивный, максималист с повышенным чувством справедливости, горе луковое», — думает Никита, продолжая смотреть на друга. " Придётся знатно попотеть, чтобы прикрыть эту неугомонную задницу. Ну ничо, на то я и старший, работа у меня такая». К вечеру ребятня была уже измотана тренировкой, Кащей устал чесать языком, ведая всем о своих планах на район, бизнес, пересказывая в сотый раз тюремные байки и подъëбывая Адидаса. Раз сто спросил, кто " она» такая, что отшила Вовку, который по " её " милости весь день ведёт себя как сучка? Кто такая? Кучерявая оглобля в кожаном плаще. В 8 вечера Кощею нужно было отъехать на встречу с другими авторами, перетереть пару вопросов. На предложение Адидаса составить компанию, Кощей в очередной раз его обосрал, сказав, что если Вова там окажется, то вместо переговоров всё скатится в мордобой, а Кощею потом расхлебывать придётся. Вова насупился, но понимал, что Никита отчасти прав. Ну не владеет Вова ораторским искусством, зато искусно разбивать морды умеет лучше всего. — Ты это, посиди тут, пока не приеду, не хочу закрывать и отключать обогреватели, потом пол ночи трястись придётся. Ну а если через два часа не вернусь, тогда ищи меня в канаве, — и зачем-то потрепал Вову по волосам. Как-то так нежно, почти по -братски. Вова спрятал улыбку и кивнул. — Только давай без канав, впадлу кроссы в грязи пачкать из-за твоей туши, а кроме меня, ты знаешь, никто не пойдёт на такие жертвы. — И что, мне тебя в попу поцеловать теперь? — поинтересовался Кощей, игриво поведя бровью. Отчего-то Вове захотелось открыть окно и вдохнуть воздуха, будто он разом закончился в этой проклятой качалке. Но он совладал с собой и бросил: — Уëбывай уже, не охота тут всю ночь торчать. — Давай, до скорого, — сказал Кощей, и дверь захлопнулась, отрезая Вову от внешнего мира. От скуки Вова решил навести порядок, разложил гантели, поправил штангу, собрал пустые бутылки и пачки от сигарет, посидел на ринге. Каждые 2 минуты косился на проклятый диван, не решаясь на него сесть, будто стоит это сделать, и он сожрет его со всеми потрохами, или начнёт показывать особое «кино». Тем не менее, спина начала ныть, ноги затекли, голова набилась ватой, он же практически не спал прошлую ночь. Афгана не испугался, значит и диван переживёт, успокаивал он сам себя. Медленно подошёл, на пробу осторожно потрогал: диван как диван. «Бля, как идиот себя веду, вот не увидел бы этого всего, и знать бы не знал, что тут было и будет ещё, раньше же не прижимало тут сидеть?», — думал Вова, злясь на себя. В итоге, плюнув на всё, отключив мысли, он улёгся в долгожданное горизонтальное положение, засунул руку под подушку, а пальцы руки попали в щель между сидушкой и подлокотником. Вова закрыл глаза, и стал медленно ковырять пальцами в щели, надеясь, как в детстве, найти какой-то завалившийся туда клад: потерянную конфету, жвачку «Турбо», монетку, на худой конец. И, неожиданно, наткнулся в самом дальнем конце на какую-то карточку. Запустив пальцы поглубже, подцепил её за край, и стал медленно вытягивать, приподнявшись с подушки. Это была фотография. Задняя сторона, на которой кривым почерком почерком было написано " Универсам, 1981». Вова перевернул фотографию, и замер. На ней были они все, весь тогдашний «Универсам», вот только лица всех пацанов были стёрты чем-то острым, и только лица Вовы и Кощея, стоящих в центре толпы, были не тронуты. Какого хрена тут происходит? Вова сел, поставил машинально фото на стол, облокатив его на пивную бутылку, и замер. Уж очень знакомая картина получается… И лица эти стёртые, и спрятана так хорошо была. Неужели…? Нет, нет, не может же этого быть. Просто не может. Ну не та же эта фотография, которая… на которую… с которой… Мысль не успела сформироваться до конца из-за скрипа открывшейся двери. Вова схватил фотку, перекинул в другую руку и молниеносно сунул обратно в щель, пытаясь начать дышать и соображать заново, и делать вид, что ничего особенного не происходит. — А вот и я — прогремел Кощей, входя в комнату. Лицо его было раскрасневшимся от мороза, снег на непослушных волосах начал стремительно таять, запуская ручейки вниз по лицу, которые так не кстати стекали на шею и прятались за воротом рубашки. У Вовы потемнело в глазах от дикого желания прикоснуться к этим влажным дорожкам, растереть их кончиками пальцев… — Я-я-я вижу, — проблеял Адидас, шумно втянув носом воздух — Как и обещал, без канав. Можешь не переживать за свои модные шмотки и бежать на ужин к мамочке, — улыбаясь язвил Никита. — На себя посмотри, — отреагировал Вова, — плащ этот позëрский, рубашка, ты как из дешёвого боевика вывалился. — Ну почему сразу из дешёвого-то? Из самого охуенного! — в подтверждение своих слов, Никита схватил воротник плаща, поднял его, пряча лицо будто агент под прикрытием, и заржал. — Какой же ты придурок, а ведь давно не ребёнок, но ведешь себя как… как… — Какать дома будешь, не дал договорить Кощей, — вали давай, спать охото, завтра сборы, там расскажу, что сегодня выгорело. Но чтобы усатая принцесса хорошо спала, скажу, что всё охеренно хорошо. - Бывай, Вовка! — Кощей потянулся за рукопожатием. Вова протянул руку, Кощей сграбастал её в свою ладонь, сжал, а Адидас не удержался, и быстрым движением большого пальца огладил участок ладони. Тут же выдернул руку, схватил куртку, и стремительно бросился на улицу. «О как!», произнёс про себя Кощей, невольно дотрагиваясь до того места, которое начало покалывать. «Показалось, может? Что это не него нашло? Может правда испугался, что меня ебнут заточкой?». Вова вылетел на улицу, укоряя себя за это неуместное проявление. Что вообще с ним не так? И с чего он решил, что это та самая фотография? Да их может быть сколько угодно, и значить эти стёртые рожи могут что угодно. Может Кощей решал, кто будет отшит, или кто сдохнет раньше? Какого он сам грохнет? Да мало ли, что у него на уме? Он же больной на всю кукушку. И с каких пор его вообще стало разворачивать не в ту сторону? Это же Кощей, первый мудак на деревне, мужлан, скотина, гопник, уголовник, татуировки эти его блядские, такие чёрные на этой его мраморной коже, влажной блестящей коже, которые хочется изучить, рассмотреть, спросить, что они значат, дотронуться пальцами, обвести контуры… «Ебать, что? Что я несу, на хуй всё, на хуй тебя, Вова, иди проспись», зло подумал Адидас, стараясь игнорировать вмиг ставшие ватными ноги и проклятые мурашки. «Это всё усталость и холод, усталость и холод». С этой мантрой он добрался до дома, залез под одеяло прямо в штанах и свитере, отвернулся к стене, накрывшись одеялом, и закрыл глаза. Уже проваливаясь в сон он подумал, какая нежная всё-таки у Никиты кожа рук, совсем не вяжется с его характером и образом жизни. Вечером следующего дня, на сборах, Кощей объявил, что вчерашние переговоры прошли удачно, их взяли в долю одного бизнеса, и, при должной работе, они наконец начнут хоть что-то стабильно зарабатывать в общак, может даже обновят что-то в качалке, позовут девчонок на дискач в ДК, а может и в ресторан. При упоминании девчонок у Вовы неприятно кольнуло в груди. Он почему-то представил, как рядом с Никитой сидит очередная бикса, которой позволено его касаться, смеяться над его шутками, укладывать голову ему на плечо и называть всякими дурацким прозвищами, и от этой идиллической картины захотелось ни с того ни с сего дать Кощею в морду, отказаться вести дела с этим бизнесом, сделать всё назло, всё испортить, растоптать, и… — Ну чо, предлагаю это дело отпраздновать. В знак благодарности за будущее сотрудничество мне вчера перепало пол ящика отменного коньяка! А так как повод знатный, пить разрешаю даже скорлупе! — снисходительно объявил Кощей. По толпе прошёл одобрительный гул, и все засобирались в качалку. Коньяк разлетелся как-то уж больно стремительно, всем было весело, пацаны шутили, строили планы, перекрикивали друг друга, травили анекдоты. Только Вова сидел на краю ринга, со стаканом в руке и погружённый в себя. Издалека он наблюдал за Никитой. Никогда прежде он не замечал, какая же охуенная у него улыбка, какой приятный и глубокий у него смех, от которого становится тепло где-то в груди, как красиво он жестикулирует своими тонкими длинными пальцами, как смотрит своими лисьими глазами. Градус хорошо дал в голову, и Вова уже не стыдился своих мыслей. Здравый рассудок и пацанство уснули в обнимку, оставив только оголённые нервы и потëкшую крышу. Несколько раз Вова ловил на себе озабоченные взгляды Кощея, но тот так и оставался сидеть там, окружённый пацанами, которые заглядывали ему в рот и всячески старались добиться расположения старшего. А что в этом плохого? Давайте будем честны: Кощей был сильный, смелый, на опыте, имел кучу связей, его уважали все в Казани, от его клички начинали ныть зубы и носы у тех, кому однажды посчастливилось повстречаться с ним не на доброй ноте. Дрался он очень редко, но зато как… Ловкий, грациозный, выносливый. Даже полностью избитый в мясо держался как потомственный аристократ, пачкая кровью сигаретный фильтр и улыбаясь так, будто выиграл в лотерею. Он кайфовал сам от себя, это было всегда с ним. При такой самооценке не удивительно, что на него смотрели как на героя. Девки чуть ли не дрались за шанс посидеть рядом на диване, но, кстати говоря, не часто это и случалось. А если и торчали какие-то шаболды, то по странным причинам выгонялись оттуда раньше, чем другие авторитеты или пацаны, хотя по логике должно быть наоборот. Он как будто заряжался от их внимания, чесал своё самолюбие, но большего не хотел. Всё это очень странно. Очень. Вова не сразу заметил, как что-то закрыло ему обзор. Что-то чёрное. Вова сфокусировал взгляд, и увидел перед собой чёрные туфли, затем чёрные брюки, низ чёрной шёлковой рубашки, и наконец, его лицо. На секунду показалось, что лицо Кощея было очень озадаченным, но тут же он улыбнулся, и спросил: — Ну ты как, Адидас, чего как не родной? Сидишь тут один весь вечер, как будто наши дела не про твою честь? — Эээ, да всё нормально, вон, пью, — отсалютовал Вова полупустым стаканом, — слушал твои истории, а там, ну это, тесно, много всех, вот я тут, ну… — Пойдём курить на улицу, тут такая духота, как в бане, — пожаловался Кощей, и кивнул головой на выход Адидас послушно встал, допил оставшийся коньяк, уже не морщась, уже было вкусно, и направился за Никитой, прихватив куртку. Морозный воздух на контрасте с душным помещением заставил поежиться. Кощей наоборот, выглядел разгоряченным и был в очень приподнятом настроении. Завывал январский ветер. Кощей вытащил пачку сигарет и коробок спичек. Протянул Вове. Прикурив первым, он заметил, что у Вовы не получается, спички всё время гаснут от ветра, хоть он и старался прикрыть огонь ладонью. — Иди сюда, — Кощей потянул его к себе за рукав, — поджигай Вова послушно чиркнул спичкой, и Кащей тут же накрыл его руку своими ладонями, закрывая огонёк от порывов. От этих касаний пьяный мозг Адидаса отключился, а не менее пьяное сердце сделало сальто в груди. Рука затряслась, и он едва смог прикурить, жадно затягиваясь. Дрожь не ускользнула от Кощея, и он, буркнув: «Совсем замёрз, дурья башка», развернул Вову спиной к себе и прижал, обнимая свободной рукой, закрывая собой от непогоды. Вова забыл как дышать. Вместо зимнего холода его обдало кипятком, в нос ударил запах одеколона и коньяка. Голова Кощея почти лежала у него на плече, дыхание касалось кожи, и что-то щёлкнуло, сломалось. Уже не починить. Как хорошо, что он перед выходом надел куртку, потому, что в следующее мгновение Вова провернулся в руке Кощея, посмотрел ему прямо в глаза, и ровно на одну секунду прижался губами к его губам. Отпрянул, развернулся и бросился прочь, как нашкодившая дворняга, не оборачиваясь, оставляя Никиту одного, охуевшего, и забывшего своё имя. На следующий день Вова не пришёл на сборы, передав через Марата, что у него температура. И на следующий день не появился в городе. И потом тоже. Неделю он сидел у себя в комнате, не ел почти, не разговаривал с семьёй, думал. Думал о том, что совершил самую большую ошибку в жизни. Чёртов коньяк, что же он наделал спьяну? Расписался в том, что чушпан. Пидор. Не пацан. Урод. Каждый день с ужасом ждал Марата, и боялся услышать, что все в курсе, что его ищут, чтобы отпиздить и обоссать, но Марат приходил как обычно, рассказывал всякую ерунду и шёл смотреть телевизор. «Значит, сделал вид, что ничего не произошло. А может, просто не понял? Или того лучше, не помнит? Может ужрался в говно тогда? «. Вова очень на это надеялся, но сам отказывался забывать. Решил, что спрячет это от всего мира, никому не отдаст, и когда снова наберётся смелости, будет прокручивать в голове с трепетом и сожалением, что так быстро, так мало, так глупо. Сегодня родители уехали к родственникам, Вова остался за старшего. Марат слёзно просил мать не увозить его с собой, и Вова знал тому причину. Айгуль. Симпатичная очень причина, надо сказать. Они собирались сходить в ДК. Тем лучше, значит можно спокойно побыть дома, подумать, что со всем этим делать, и как посмотреть в глаза Никите. А это рано или поздно придётся сделать. Вова сидел в гостиной, бездумно пялясь в какой-то фильм, когда в дверь постучали. Сердце от неожиданности пропустило удар. Кого принесло? Мелкий в ДК, Турбо с Зимой там же. Может кто из соседей? Вова встал и направился к двери. Привычки спрашивать он не имел, поэтому просто распахнул дверь. За дверью стояла его самая большая проблема — Никита, мать его, Кощей. Вова сжался весь, предчувствуя удар по морде. И не ошибся. Вся поза Никиты, сверкающие глаза, искривлённые губы, — всё говорило о его намерениях. Кулак просвистел стремительно, Вову отбросило в прихожую, из разбитой губы полилось горячее. Никита ворвался следом, захлопнул дверь. — Какого хуя ты делаешь? — зло рявкнул Вова, касаясь пальцами раны, надеясь, что удастся отмазаться, если сделать вид, что это он тут жертва и ничего не помнит, и ничего не было. — Какого хуя я делаю? Я? Ты издеваешься? — Кощей надвигался грозно, заставляя Вову пятиться, пока тот не упёрся спиной в стену. Кощей подошёл вплотную, наклонился, заглядывая в лицо друга, будто искал там ответ о смысле жизни. — Какого хуя ТЫ делаешь? Решил, что можно вот так, да? Изломать мне окончательно душу, и съебаться в закат? Какое ты имеешь право, сука, так поступать? Я же не железный, я человек. Я спать перестал, жрать перестал. Неделю ждал, как псина, когда же заявится твоя наглая рожа, может прояснит чего. Я годами давил это всё в себе, запрещал думать, запрещал делать! Всё надеялся, что переживу, затолкаю подальше, жить начну когда-нибудь снова нормально, а тут ты взял, и вот так, бросил мне в лицо надежду, и в кусты? Ты хоть знаешь, через что я прошёл, чтобы не упасть тебе в ноги и не начать умолять посмотреть на меня не как на Кощея, не как на старшего? Даже не как на друга? Вова молчал. Глаза начинало заволакивать пеленой, резь становилась нестерпимой. «Годами» -, стучало в его голове. Не может этого быть. А он взял и свалил в армию, погеройствовать решил. Не понимал, почему Кощей тогда так отреагировал агрессивно, зло, почему не пришёл на вокзал, почему не писал. Всё стало настолько ясно, что едва он моргнул, как слезы уже было не остановить. От мыслей, что мог пережить Никита за те два года, стало ещё гаже. Ему- то было похуй, где помереть, даже немного хотелось. Романтика эта ебучая: герой Владимир Суворов погиб под вражеским обстрелом. Кощей резко заткнулся, увидев слезы Вовы. Впервые в своей жизни он их видел, и картина ему совсем не понравилась. Захотелось стереть их, высушить, обнять, сцеловать кровь с губы, загладить вину, сделать что угодно, лишь бы вернуть ему улыбку. Но он не был бы собой, если бы просто не ушёл, громко хлопнув дверью, оставляя теперь уже Вову с грузом полученных откровений. Он итак сказал дохуя много, зря, надо было не поддаваться эмоциям. Но уже поздно, надо пойти выпить 2 литра водки и забыться. Стук в дверь раздался вечером следующего дня. Никита снял фартук, в котором мыл посуду, надетый на голый торс, вытер руки полотенцем и направился открыть дверь. Гостей он не ждал, но к нему часто приходили люди то с просьбами, то что-то передать или перетереть без свидетелей. Повернув ключ, Никита распахнул дверь, и едва не был сбит с ног налетевшим на него Адидасом. Не давая Кощею опомниться, Вова схватил его за голову и начал целовать, жадно, до укусов, до потери рассудка. Кощей сначала опешил, а потом опешил вдвойне. Выяснять отношения показалось самой большой глупостью: по-моему, всё предельно ясно. И Никита ответил. Не разрывая поцелуй, он стащил с Вовы куртку, отбросил в сторону, потянул его на себя. Вова наспех скинул армейские ботинки и помог Никите снять с себя свитер. Когда их горячие обнажённые торсы соприкоснулись, оба застонали в поцелуй. Никита оторвался от губ Вовы, потащил его в комнату, где уронил на кровать. Тут же оказался сверху, глядя в любимые глаза, и находя в них те же эмоции: страсть, жажда, тоска, свершение и… любовь. Никита начал целовать везде, куда мог дотянуться: лоб, щеки, губы, шея, плечи, ключицы, грудь. Член стоял так, что можно было забивать им гвозди. Проведя рукой по вовиной промежности, Кощей с наслаждением понял, что Вова возбуждён наравне. Потянул штаны вместе с бельём вниз, освобождая свой изнывающий орган от оков. Вова завороженно смотрел на его стояк, теперь совсем близко, протяни руку и… И он протянул, сжал ствол в ладони, и медленно провёл вниз, а затем вверх, пряча головку в кулаке. Никита застонал и впился губами в губы Вовы, как бы говоря поцелуем, что всё происходящее правильно. Другой рукой Вова попытался снять свои штаны, но получалось плохо. Никита тут же пришёл на помощь. Вова хотел было вернуться к члену Никиты, но тот, неожиданно для всех, лёг между вовиных ног, и не дав себе шанса передумать, взял головку в рот, и провёл вкруговую языком, слизывая горячую смазку и щекоча уздечку. Вова едва не кончил от одной только мысли, что авторитет Казани, сам Кощей, сейчас отсасывает ему с таким наслаждением, будто только и мечтал об этом. Получалось неумело, но оттого настолько приятно, что захотелось взять Никиту за его кудри и долбиться в тёплый влажный рот до самого основания, пока яйца не начнут биться об чужой подбородок. Вову подкинуло от этой фантазии, а Никита, решив, что так быстро это не должно закончиться, взял вовины ноги, согнул в коленях, развёл в стороны, и продолжая сосать, осторожно дотронулся кончиком пальца до горячего входа, ласково поглаживая, без нажима, будто спрашивая разрешения. Вова задышал так сладко, что у Кощея поджались яйца. Выпустив член изо рта, он наклонился ниже, раздвинул пальцами крепкие половинки и широко лизнул от ануса до основания члена. Вова вскрикнул, позорно, фальцетом. Лицо стало бордовым, пятна спустились даже на грудь. Это было безумно постыдно, но в то же время безумно хорошо. Он думал, что знал о сексе достаточно, но понял, как сильно ошибался. От головокружительных прикосновений языка Никиты к самому сокровенному, живот скрутило такой сладкой истомой, что Вова отпрянул, дав понять, что сейчас позорно кончит. Вова. Щеки розовые, глаза бешеные, грудь вздымается часто-часто, волосы острыми прядками свисают на лоб, член подрагивает, яйца поджаты, анус пошло блестит. Красивый. До спазмов, до остановки дыхания. — Ущипни меня, — прошептал Кощей — Нахуя? — Вова не понимающе смотрел на Никиту — Если это сон, то я хочу проснуться до того, как испытаю самые лучшие ощущения в своей жизни, чтобы потом легче было это принять, — глуповато хихикнул Кощей Вова сел, взял Никиту за плечи, провёл руками вниз до пальцев, переплёт их со своими, и, дернув на себя, впился губами в любимые губы. — Не сон, — прошептал Вова в чужой податливый рот. Затем снова откинулся на спину, раздвигая ноги, давая понять, что пора продолжить. Никиту дважды просить не пришлось. Он залез в тумбочку рядом с кроватью, достал баночку, и открыв, обильно зачерпнул пальцем. Приставил его к сжатому входу, и начал медленно проталкивать фалангу, второй рукой не переставая ласкать член, а губами зацеловывать грудь. Вова болезненно сморщился и засопел, стараясь расслабиться. Выходило плохо, ничего подобного ему не приходилрсь испытывать прежде, но Никита, прочувствовав перемены, прошептал: — Тихо, расслабься, пожалуйста, я обещаю, будет хорошо, надо только немного потерпеть, веришь мне? — Всегда верил, — ответил Вова. И Никита попробовал проникнуть глубже, проталкивая вторую фалангу. Затем Вова подскочил и выгнулся дугой, ошарашенно глядя на Никиту. Никита повторил движение. — Бляяяяяя, — проскулил Володя, находясь на грани потери сознания. — Вот видишь, я же обещал, — самодовольно улыбается Кощей. Найдя нужную точку, дело пошло быстрее, Вова уже спокойно принимал в себя три пальца на всю длину, стонал как шлюха, подмахивал, и просил… Как же сладко он просил большего. У Кощея чуть не случилось позорное фиаско раньше времени, едва удалось переключиться. Он взял Вову под спину, и положил под поясницу подушку, приподнимая ягодицы. Достал с полки презерватив, и медленно раскатал по своему члену, неотрывно глядя на возбуждённого Вову. Наклонился, прошёлся языком сначала по верхней губе, потом по нижней, всосал её и выпустил с пошлым звуком. Взял свой член, приставил головку к пульсирующему анусу и вошёл одним плавным движением, и сразу под нужным углом. Оба издали совсем непацанские звуки, контроль отключился. Осознав, что теперь они одно целое, что больше нет недомолвок, секретов и ссор, парни отпустили тормоза. Никита вбивался в Вову резкими толчками с оттяжкой, едва не выскальзывая из растянутой дырки, дрочил Вове, гладил его ступню, целовал косточку на щиколотке и когда, подчинившись внезапному порыву, облизал пальцы вовиных ног, тот закричал, изогнулся и кончил с протяжным стоном. От этой картины, от внезапно запульсировавшей дырки вокруг члена, Кощей тут же излился внутрь Вовы, падая сверху, будто его тело внезапно отключилось как какой-то прибор. Тяжело дыша, он нашёл в себе силы откатиться в сторону, давая Вове возможность дышать полной грудью. Суворов тут же положил голову Никите на плечо. Обвёл одну из татуировок пальцами, затем поцеловав её, спросил: — Когда-нибудь расскажешь? — Да, а ты?