Песнь забытых теней

Солнце подходило к закату, когда Джисон в первый раз попытался проснуться. Веки будто налились свинцом — совсем отказывались открываться. Голова шла кругом. Кадры сменялись один за другим. Неуютные, страшные, размытые. Понять, где он сейчас и что с ним происходит, не получалось. Каждую секунду Хан то проваливался в забытье, то снова выныривал обратно, но сделать даже маленького вдоха из этого круговорота почти не получалось. Вторая попытка ознаменовалась чьими-то голосами, доносящимся из реальности. Слишком громкие. Злые. Словно рядом с ним кто-то ссорится. Все слова мешаются в одну неразборчивую кашу. Кто кричит? Почему не получается выйти из темноты? Громкий хлопок. Одинокий шум. И наступила долгожданная тишина. Джисон резко открывает глаза. Осознание реальности приходит не сразу. В комнате темно, но не так страшно, как во сне. Комната приобретала свои очертания под светом луны из окна, а рядом с парнем светился Ким. Пёс тёрся головой о его руку, и Хан слабо погладил его, потихоньку начиная чувствовать спокойствие и прилив сил. — Сколько я спал, Сынмин? — тихо спрашивает Джисон. Тот только молчаливо смотрит на него и тяжело вздыхает. Парень усмехается. — Ну, хотя бы в спячку не впал. Подняться с кровати, на удивление, получилось легко. Самочувствие после сна быстро пришло в норму, и усталости совсем не осталось.  Внизу уже раздавались звуки возни. Бан Чан ходил от одного конца комнаты к другому, накрывая стол для чаепития. Света сегодня было больше, чем в предыдущие дни: свечи стояли не только на столе, но и на подоконнике и свободных полках. Атмосфера здесь впервые стала настолько уютной. — Присаживайся, Джисон, не стой. После долгого сна организму нужно прийти в себя, — тепло проговорил хозяин.  Парень послушно присаживается, и перед ним тут же появляется чашка чая.  — Выглядишь воодушевлённым, Бан Чан, — подмечает Хан и тихонько цедит горячий напиток. — Что-то хорошее произошло? — Ещё нет. Но я чувствую, что совсем скоро произойдёт. Приподнятое настроение главы заметно распространялось по всему дому и придавало энергии и Джисону, и Киму, и даже греющемуся на печке чайнику. Сегодня дом казался как никогда живым. Пёс расположился клубочком в своём излюбленном уголке, наблюдал за непринуждённым разговором между Чаном и Джисоном, не особо жалея, что не может поддержать его сам. И в спокойствии прикрыл глаза, решая отдохнуть от всего.  Время ночи медленно тянулось. За окном шумела природа, внутри — мерный стук ножа Чана, аккуратно шинкующего подсушенную траву, да умиротворяющий голос Хана, рассказывающего о своей жизни. И тихий стук в дверь где-то между ними. Хозяин с широкой улыбкой встречает гостя. А Минхо отчаянно борется с желанием развернуться и пойти обратно, наплевав на своё обещание.  На столе появляется ещё две чашки, и Чан с Минхо опускаются рядышком, по одну сторону. Теперь уже комната наполняется монологом Бана об удивительно хорошей ночи. Ли продолжает молчать, лишь пересекается иногда с цепким взглядом Джисона, который не мог спустить с него глаз. Выжидал его дальнейших действий.  — Ночь и правда хорошая сегодня, — еле слышно бросает Минхо. Видит, как Чан на секунду замер с поднесённой ко рту чашкой. И как скрыл за ней облегчённую и крайне счастливую улыбку.  Затем охотник смотрит на Джисона, который поддерживающе кивает ему. Выдыхает тихо. Кажется, забыл на мгновение, как дышать.  Хан читает тишину по-своему, поэтому моментально встаёт из-за стола, поднимает Кима и уходит вместе с ним на улицу. Этим двоим нужно поговорить наедине. Свечка на полке незаметно потухла от резкого потока ветра. Ещё одна мигнула на столе перед ними и будто разгорелась чуть ярче. Здоровый глаз Минхо следил за её пламенем. Она же в свою очередь нашла в его глубине новое чувство. И наконец смогла его достать… — Прости меня. Сказали они в унисон. Оба с удивлением перевели друг на друга взгляд. Из четырёх глаз всего один смог увидеть виноватую улыбку человека напротив. — За что? — За то, что отнял у тебя право на жизнь. У Минхо в горле встал комок. Он ожидал от Бан Чана чего угодно, вплоть до мести. Однако услышал в свою сторону искренние извинения, которые никто и никогда за всю жизнь ему не говорил. — Но я ведь… Из-за меня ты… — Вряд ли я когда-нибудь прощу себе твой уход из деревни. А вот ты ещё можешь сделать свой выбор. Я отправил тебя на верную смерть и прекрасно осознавал это в тот момент. Оставил одного, когда наоборот нужно было протянуть руку помощи. Ведь эмоции — это всего лишь эмоции, как и глаза — всего лишь глаза. Ничего из этого не стоит и капли твоей жизни, Ли Минхо.  — Неправда… Почему ты говоришь мне это? — Моя вина твоей не меньше. Минхо… Возвращайся, пожалуйста. Если ты готов меня простить, возвращайся к нам. Я больше не позволю никому обижать вас с Феликсом.  — От меня одни неприятности, — переходит тот на шёпот. В груди защемило от смешанных чувств. — Я не вернусь. Улыбка Чана начала потихоньку тускнеть. Но он понимал, что не сможет в один момент вернуть всё, как было.  — Я не вернусь не потому, что злюсь на тебя, — в миг поправил себя Ли. — Тем более я не имею на это права. Просто мне здесь больше нет места. Здесь — я проклятье. А там… Там я часть жизни.  Им обоим нужно немного времени всё переосмыслить. Осознать.  Минхо не хочет возвращаться. Ведь в деревне он вновь будет заперт в клетке. Не той, в которой запирают на убой скот или вольных птиц для приручения. В эмоциональной. В которой на него продолжат падать чужие недовольные взгляды, безмолвно осуждающие его существование. В которой шёпот за спиной будет звучать громче любого голоса перед его лицом. Чан будто не понаслышке понимает, какого это.  Как бы они того ни желали, влияние Бана заставит остальных лишь молчать, но никак не принимать охотника добровольно. И жизнь вне людей окажется для него настоящей свободой. — Мы с тобой теперь немного похожи, — вдруг произносит Ли. Парень берёт чужую руку, чувствуя, как пальцы почти перестали его слушаться. Не желали раскрывать секрет и вновь расстраивать главу. Но он нутром чуял, что должен сделать это. Чан медленно, почти невесомо дотрагивался до чужого лица и постепенно на сердце становилось тяжело. Ото лба к подбородку через левый глаз проходил длинный рубец. Ровный и почти гладкий, насколько вообще гладкими могут быть шрамы. Верить не хотелось, но зверь такого бы не смог оставить.  За что ты так с собой, Минхо? Что ты чувствовал тогда? Как ты себя чувствуешь сейчас? А вслух с языка сорвалось другое: — Ты… улыбаешься? Ли подумал, что ему послышалось. Но в удивлении переведя взгляд на окно, в тьме которого виднелось его отражение, он заметил чуть приподнятые уголки губ на своём лице. Слабые и почти незаметные. Собственные пальцы с недоверием дотронулись до них. И правда улыбается. Даже не почувствовал, как это произошло.  — Я столько лет тебя игнорировал, боялся, что ты меня ненавидишь, и страдал от этого… А всё оказалось куда легче, чем я думал, — тихо говорит Минхо.  — А я всё ждал, когда ты мне ответишь. Тишина так пугает, — Чан через силу оторвался от изучения почти незнакомого ему теперь лица, чтобы крепко сжать чужую ладонь, без слов говоря, как же он скучал. — Я рад, что тебе смогли помочь. Прости, что это был не я. Минхо сжимает чужую руку в ответ. И этого хватает. Теперь они понимают друг друга немного лучше. Свечка на столе чуть колеблется, помигивая, и парни вспоминают о Джисоне. Выглядывая на улицу, Ли замечает его и Кима на крыльце у дома напротив. Тот тихо с улыбкой что-то шептал под нос, рассказывая о своём не то себе, не то псу, мирно лежащему у его ног. Когда он видит, как Хан нежно чешет тому макушку, внутри начинает что-то происходить. Что же ты с ним делаешь, Джисон? Как умудряешься увидеть душу, скрытую многолетним слоем безразличия? И зачем вытаскиваешь её наружу? — Ты же не человек, верно? — спрашивает охотник, подходя к парню.  — А кто же тогда? — тот поднимает на него взгляд и улыбается тепло, а потом внезапно охает и встаёт со ступеней, становясь к нему совсем близко. В глазах резко засверкали восхищённые искорки, от которых у Минхо сердце ёкнуло. А Джисон с каждым мгновением выглядел всё счастливее и счастливее. — Ты так прекрасен, когда улыбаешься так! — Как? — Искренне и свободно! Хоть Ли и не видел себя со стороны, но глаза Хана описывали настоящий восторг. И в этот раз он чужому взгляду верит беспрекословно. Если его улыбка делает человека радостным, значит, Минхо действительно улыбается так, как никогда раньше не мог. Никто из них не заметил, когда расстояние между ними сократилось. Джисон внезапно и невесомо коснулся губами чужих, а потом обнял Минхо что было сил, будто пытаясь в одних своих маленьких руках удержать так много появившегося вмиг счастья в нём.  Все эмоции Ли, скопившиеся за такое долгое время, начали переполнять его и выходить за пределы одной души. Тёплые объятия Хана принимали все его чувства до единой, но не отбирали, как делал это сам охотник, а делили и переживали вместе с ним. В этих руках Минхо нашёл ранее неизвестное ему — защиту и покой. Они стояли так долго, убаюканные моментом, пока умиротворяющая тишина внезапно не прервалась грохотом из дома. Ли развернулся на звук, неосознанно пытаясь закрыть Джисона своей спиной, но тот среагировал быстрее и уже побежал внутрь, потащив его за собой. За открытой нараспашку дверью замер Чонин. Под его ногами на полу катился пустой чайник и перевёрнутое ведро. Которое, судя по количеству воды, тоже было полным ранее. — Я всё уберу, не переживайте! — он продолжает улыбаться. И как только подрывается поднять всё, его останавливают. — Ну, Чан, я всего лишь хочу помочь! Пусти, пожалуйста! — Я знаю, что ты ответственный и добрый мальчик, Чонин, и что ты способен сделать это прямо сейчас. Но мне кажется, ты немного переусердствуешь. Не спеши так. И скажи, что с тобой всё нормально. — Со мной всё… — Не спеши, — вновь твердит глава. — Не хватало мне, чтобы ты вдруг прыгнул за ведром в колодец, если случайно его туда уронишь. Мальчик смотрит на это самое ведро, что уже давно остановилось у стены, и молчит. Бан слышит тихий вздох и решает отпустить его. — Я в порядке, Бан Чан. И кажется, это было зря. — …Со мной ничего не случится. Я помогу. Потухла первая свечка. В мгновение ока Чонин исчез из дома. Как и ведро, лежавшее у стены. В следующую секунду оно уже стояло у печки, полностью наполненное, а с пола пропал чайник. Мимо парней начал дуть и усиливаться странный ветер. С полки над головой Хана внезапно упала коробочка с травами, несильно ударив его. Чайник вдруг появился на столе, уже вскипячённый, с паром из носика.  Потухла вторая свечка. По комнате проносился вихрь, где случайные вещи исчезали из-под носа и оказывались в другой части комнаты. Чан, Минхо и Джисон только и успели прижаться к стенкам позади себя, когда перевернулась лавка. С полок одна за другой падали банки, тарелки и чашки, разбиваясь на множество осколков, разлетавшихся по всей поверхности. Ещё несколько свечек гасли, сдуваемые мощным потоком ветра. Комната наполнялась суетой и разгромом за считанные секунды. Дверь с силой хлопнула от сквозняка. Все оставшиеся свечи потухли, кроме одной, что стояла на столе.  На мгновение стало слишком тихо. Остатки света почти никак не помогали разглядеть наступивший беспорядок. И тут Чонин появился, врезаясь всем телом в стол. Свечка перевернулась полностью. Её огонь быстро начал переходить на дерево, разгораясь всё ярче. Хан кинулся оттаскивать мальчика от огня. Минхо, реагируя на опасность чуть позже, подхватил с пола ведро с водой и вылил его на стол. Больше источников света в доме не было.  — Чонин! Чонин, успокойся! — кричал Джисон, прижимая Яна к себе изо всех сил. Того било крупной дрожью, а сам он пытался вырваться и нервно смеялся, ничего не говоря. — Чонин, что с тобой?! Спотыкаясь об осколки, Бан Чан подбегает к ним и забирает ребёнка в свои объятия, чувствуя, как тот потихоньку расслабляется, хоть и не прекращает смеяться. Ян хватается пальцами за его кофту сзади, будто за последнее, что его может удержать в этом мире. — Всё хорошо, Чонин, — шепчет ему на ухо Чан. — Ничего страшного, всё в порядке, слышишь? Он слышит прекрасно. Хочет сказать, ответить, но не успевает и обмякает без сил в чужих руках.

***

Открывая дверь дома, Феликс в ужасе ахает, прикрывая рот руками.  — Что здесь случилось? — спрашивает за обоих Чанбин, тоже поражённый увиденным. Хан приложил к губам палец, указал на второй этаж и продолжил вместе с Минхо разгребать беспорядок. Феликс взглянул на Со, жестом попросил остаться и помочь ребятам, а сам тихонько поднялся наверх. Чонин лежал на незанятой кровати, и Чан сидел рядом с ним, поглаживая его по голове. Феликс подошёл неслышно и присел на корточки возле них. Почувствовав присутствие ещё кого-то, Ян слабо открыл глаза и слегка улыбнулся Ли. Но улыбка эта быстро пропадает с его лица. — Я вспомнил так много всего, что осталось забытым годами, — шепчет мальчик. — Сколько прошло с тех пор? С тех ужасных дней? Почему мы всё ещё здесь? — Малыш, я немного не понимаю тебя. О чём ты говоришь? — Феликс берёт в свои руки его ладошку, словно мог таким образом помочь его состоянию. — Можешь заварить мне чай с ромашкой, пожалуйста? Глаза Чонина заблестели в лунном свете. От внезапной просьбы парень не сразу смог оторваться от них. Кивнул легонько. И только через несколько секунд, когда в память врезался их яркий образ, пошёл вниз. Ян тихо вздохнул и сел на кровати. Рука Чана соскользнула с его головы на плечо и осталась лежать там. — Рано или поздно это должно было произойти, верно? Бан Чан, скажи… Я же не зря… живу? Я смог быть тебе полезным хотя бы раз? — Конечно, что за вопросы. Ты тот человек, к кому я всегда могу обратиться за помощью, потому что я уверен в тебе полностью. Я уже столько раз говорил, как горжусь тобой. Разве ты мне не веришь? — Верю. Верю ещё как. Чонин улыбается. Становится намного легче на душе. — И так думаю не только я. Абсолютно все тебя любят, у кого хочешь спрашивай. — Мне и твоих слов хватает.  Он обнимает его, как сын обнимает отца, и улыбается широко, даже если этого никто и не видит.  Сегодня Ян вспомнил и осознал слишком многое. И когда понял, что ему осталось немного, ведь он и так уже не должен был существовать, поддался панике, как и любой человек на его месте. Однако теперь, получив капельку успокоения и поддержки, Чонин мог отпустить всё и идти. — Спасибо. Теперь мне не страшно. Чан чувствует, как объятия теплеют на миг, и касания после становятся легче и менее ощутимей. А Феликс, только поднявшийся с кружкой чая, с болью в сердце видит, как Бан Чан обнимает самого себя.