Песнь забытых теней

— …позор семьи! Ты нам больше не дочь!  Отчего-то все предыдущие слова прошли мимо её ушей. Не впервые Йеджи приходилось выслушивать ругань родителей по поводу её способностей, а точнее — их отсутствия. Как только могло такое случиться, чтобы Хван — и не ведьма? Но сколько им ни объясняй, донести до них, что тот обряд так и так оказался провальным и мог закончиться не только потерей способности, но и гибелью как Сынмина, так и её самой, просто-напросто не получалось. И плевать она хотела на все предостережения и запреты проведения подобных обрядов. Ради любви — это грош цена. Но в каком это смысле — больше не дочь? С чего бы это? Не может случиться такого, что Хван Йеджи вдруг перестанет быть потомком их долгого и могущественного рода ведьм и ведунов, даже если она больше не способна использовать силу. Не может же?.. Наверное, только в теории.  — Я поняла, — бросает она коротко и разворачивается к ним спиной.  Уходя в свою комнату в последний раз, Йеджи слышит злые крики о том, чтобы уже через пять минут даже духа её не присутствовало в доме. Тяжело вздыхает, не осознавая происходящего, и начинает собирать вещи.  — Куда ты пойдёшь? — доносится из угла обеспокоенный голос. Единственный, кому не всё равно на неё.  Сынмин сидел на полу и, кажется, пытался читать книгу, по которой девушка проводила обряд. Искал способ вернуть способности или хотя бы объяснение, отчего всё пошло не так. — Куда сердце поведёт, — она пожимает плечами.  Парень смотрел на неё снизу вверх своими чистыми глазами, полными грусти. Он не мог поверить, что у них совсем нет другого выхода.  — Я с тобой, — преданно произносит он, вызывая у Хван улыбку. В этой улыбке не было больше того искреннего счастья, которое так привлекало Кима, однако это всё равно не мешало ему её любить. Йеджи качает головой. Она не может позволить ему пойти в неизвестность вместе с собой.  Сынмин поднимается с пола, подходит к девушке почти вплотную и хватает за руки. Сердце внутри изнывало от боли за неё, и вот-вот его скулёж мог вырваться наружу. Хван аккуратно обхватывает его лицо руками и наклоняется поближе, нежно целуя.  Эмоции стремительным порывом возрастают. С обеих сторон чувствуется приближение к грани, когда сдерживать себя больше не получится.  Нужно сделать выбор. Выбор, который стоит чьей-то жизни. Оставить чувства кому-то одному. Ощущая приливающую энергию, Сынмин пытается вырваться, однако Йеджи прижимает его ближе к себе, продолжая целовать и отдавать. Отдавать себя всю. Ким чувствует, как среди разнообразных эмоций сильнее остальных захлёстывает его ненависть. Бесконтрольная, жгучая, подавляющая всё хорошее в нём. Она бушует по телу, впитывается в каждую клетку, обволакивает целиком его органы и мозг. Если это всё — её чувства, то он понятия не имеет, как они могли так долго сидеть в ней, пожирая изнутри. А особенно, как у неё получалось это скрывать за своей идеальной улыбкой. Когда буря внутри неё утихает, Йеджи отстраняется сама. На её лице безразличие, а на нём очередная маска счастливой эмоции. И пока Сынмина трясёт от переизбытка тёмной энергии, девушка исчезает, не оставляя и следа о своём присутствии в жизни этого дома. — Как же так… — стонет Ким, сворачиваясь клубочком на полу. Он чувствует разливающуюся тьму внутри себя. Глаза наливаются ей, превращаясь в бездонные ямы. — Я же тебя… Ненавижу. Презираю… Обожаю… Внезапно дрожь прекращается. Ненависть сменяется другой сильной эмоцией, дарующей некое подобие успокоения. —…люблю.

***

Что-то странное с ним происходит. Магия, не способная циркулировать внутри, распространяется волнами по коже. Как будто его облили чем-то тягучим, словно жидкий мёд, и теперь он не может смыть это с себя.  Эмоции сменяются одна за другой, то утихают ненадолго, то не дают сделать даже вдоха. А с окружающими людьми ещё сложнее. Сынмин их чувствует, пропускает сквозь себя и понятия не имеет, как это контролировать. Пошла уже которая ночь с ухода Йеджи, но будучи собакой, Ким не считает дни и не видит в этом смысла. Без его любви любая секунда похожа на вечность. Его снова ломает, пока он лежит во дворе у чьего-то дома. Вдоль спины пробегаются мурашки, и вместе с ними шерсть наливается миганиями золотистого света. Он словно свечка на ветру — вот-вот и погаснет. Либо успокоится и останется мягким огоньком среди тьмы. Рядом зашелестела трава. Кто-то небольшой присел на корточки рядом с мучившимся псом. Повернув голову, Ким увидел маленького мальчика. Кажется, его звали Пак Су. Ребёнок заинтересованно изучал его глазами, а после потянулся рукой к светящейся шерсти. Пёс зарычал угрожающе, но тот на это даже не дрогнул, в итоге легко касаясь его. Ким взбесился. Вскочил на лапы, начиная лаять. А мальчик разразился слезами. Двери домов поблизости заскрипели, из щелей стали вылезать головы, ищущие источник ночного шума, а из дома, у которого стояли ребёнок с собакой, выбежали родители, быстро схватили сына под руки и начали размахивать метлой, прогоняя животное. И Ким убежал под крыльцо дома Хван. На следующий день странное происходило уже не с ним. Из дома Пак несло презрением и ненавистью. Слишком сильно. Ночью этого ещё не было. А потом случилось непоправимое. Спустя много лет и пережитое время дети вновь обозлились на семейство Ли. Этому не было никаких явных причин: Феликс и Минхо старательно работали каждый день и уже давным-давно заслужили доверие жителей. Что именно произошло, Сынмин не понимал, но шестое чувство подсказывало, что он к этому оказался причастен. Парень стоял поодаль от толпы, наблюдая, как люди с ненавистью избивали ногами Минхо, как Бан Чан кричал, чтобы их оставили в покое, и как Феликс, точно также, как и он, неверяще смотрел на происходящее.  Как же вышло, что их давно подавленные чувства вдруг вышли наружу? Разве могла оставшаяся капля недоверия перерасти во что-то столь ужасное? Шум и гам окружал Сынмина, но под гнётом собственных спутанных мыслей он не слышал абсолютно ничего. А вот взгляд зацепился за один-единственный силуэт, что вместо наблюдения за пугающей ситуацией смотрел прямо на него. Взгляд Су сковал его липким страхом. Мальчик стоял неподвижно, будто копируя парня, а тот невольно впитывал в себя чужие эмоции и не мог пошевелиться. Пальцы на руках дрогнули. С большим усилием Сынмин сделал небольшой шаг назад и, почувствовав секундное спокойствие, убежал прочь, пока не началась очередная ломка.

*** 

В лесу все его чувства постепенно угомонились. Здесь не было такого сильного источника эмоций, как в деревне. Животные вели свою абсолютно спокойную, мирную жизнь, иногда охотились, но при этом не испытывали ни гнева, ни ненависти. Только страх, но не в таком огромном количестве, как у людей. Сынмин нашёл здесь своё умиротворение.  Шерсть по ночам больше не мигала, а наливалась тёплым золотом, согревая и успокаивая пса и лесных жителей. Иногда его до сих пор потрясывало, но это становилось привычным. Рано или поздно всё же пройдёт. Сынмин сидел под деревом, пытаясь зубами растерзать тушку кролика. Было сложно — человеческие клыки не такие острые, как собачьи, и их в разы меньше. Подцепив наконец шкурку, он смог сорвать её. Аппетитное сырое мясо. Впившись в него зубами и пачкая лицо в крови, парень с наслаждением чавкает, пока не чувствует где-то вдалеке эмоцию. Замирает.  Эмоция определённо человеческая. Слабая, но у животных таких не бывает. Отчаяние? Сынмин оглядывается по сторонам, пытаясь уловить его источник, и находит человека, медленно вышагивающего вдоль опушки. Дойдя до середины, тот лёг на траву. Отчаяние утихло. Больше от него не исходило ничего. Парень тихо встал с земли и неслышно начал подходить к опушке, в руках продолжая сжимать мёртвого кролика.  Там лежал Минхо. Весь в синяках и ссадинах и без единой эмоции внутри. Почему он здесь? Сынмин продолжал стоять и смотреть. В какой-то момент сзади послышалось тяжёлое дыхание.  Большой серый волк сидел рядом, смотря в ту же сторону. Что было у него на уме, неизвестно. Но убивать человека он, кажется, не собирался. Недолго обдумывая что-то, Сынмин вдруг попробовал коснуться его. Тепло под пальцами медленно перетекало к зверю, делясь светлым желанием защищать, и волк вдруг мягко махнул хвостом и направился к Минхо. На секунду парень испугался, но животное не оправдало чужих опасений, ложась рядом с ним.  Недолгая тишина. И у обоих людей вырвался облегчённый вздох.  У него действительно получилось. Каким-то образом в нём поселилась магия, которой он теперь мог управлять. Мысли прервало негромкое фырканье и стук зубов прямо перед лицом. Сынмин только успел моргнуть, как на его кроличьей тушке повисла лиса и закачалась из стороны в сторону в попытке отобрать добычу. Парень сжал мясо покрепче и аккуратно взял охотницу за шкирку, снова пробуя передать ей чувства. Та в миг перестала брыкаться, повисла неподвижно и дала опустить себя на землю, покорно ожидая, когда ей передадут кусок еды. Сынмин оторвал пальцами приличное количество кролика, кинул лисице, а та словила его в воздухе и понесла Ли.  Парень издал смешок, когда Минхо удивлённо переводил взгляд с одного зверя на другого. Получается, он всё-таки может ему помочь.

***

Проходили дни, недели. Сынмин старался незаметно следить за Ли, заколдовывал животных на его защиту. С кем-то побольше, вроде волков и медведей, это выходило довольно просто, а вот с птицами и зайцами парень перестал возиться после нескольких неудачных попыток догнать их. Юркие все, да и пользы от них мало. В этот раз он пытался достать до белки, что спряталась в дупле. Кое-как цепляясь за кору и ветки, парень медленно поднимался по стволу. Человеческим телом всё ещё тяжеловато управлять, но в собачьем он бы только и мог, что опереться двумя лапами и лаять в небо, чтобы зверёк вышел к нему сам. Но ведь ему же не объяснишь, что ты не есть его собрался. Он же никакого языка не понимает. Оттого риск остаться с кучей мозолей и царапин на пальцах намного вероятнее будет иметь хоть какой-то результат. Пушистый комок умудряется выскользнуть из дупла, не задевая страшных рук, и поскакать всё выше и выше по веткам. Сынмин угрюмо выдыхает и уже готовится слезать, когда замечает светлую макушку в нескольких метрах под собой. — Феликс? Ты чего такой серьёзный здесь бродишь? — кричит ему парень. Тот вздрагивает от неожиданности, тут же поднимая голову вверх.  Вопрос, на самом деле, казался лишним. Он чётко ощущал чужие намерения уйти вслед за братом. — Ким?! Зачем ты туда залез? — спрашивает в ответ Ли. Все его эмоции в миг сменяются беспокойством за него. — Давай я тебе помогу спуститься? — Да… Было бы неплохо. Совместными усилиями Сынмин аккуратно сползает вниз по стволу, даже нигде не поцарапавшись. Лишь только бросая последний взгляд на дупло, он тихо цокает, потому что эта проворная белка вновь туда возвращается. Феликс не решается заговорить с ним. Понимает, что ему придётся объясняться о своём нахождении здесь. Оттого оглядывается по сторонам, делая вид, что его интересуют лесные виды. — Услуга за услугу! — улыбается ему, однако, тот. Берёт его за руку, ведя за собой куда-то дальше.  Ли ни черта не понимает. Ведёт его Ким обратно в деревню или совсем в другое место? Что он делает так глубоко в лесу и знает ли что-нибудь о Минхо? Но парень хотя бы не настроен к нему враждебно, можно верить, что ничего плохого он не сделает.  И у Феликса мурашки бегут по спине, когда, выйдя на опушку, видит небольшой самодельный шалаш и знакомую фигуру рядом с ним. Тут же бежит к нему, оставляя Сынмина стоять в стороне одного, и кидается обнимать опешившего брата. — Живой… — всхлипывает юноша. Отстранившись и взглянув в его лицо, совсем не замечает, как слёзы начинают проливаться безостановочно. Сдерживаться больше не получается, но ему это и не нужно. Это же Минхо. Перед ним можно не только улыбаться. Кончиком пальца Феликс касается шрама под глазом. Слегка, чтобы совсем не чувствовалось. Он не хочет даже спрашивать, что произошло, ведь знает, что каким бы ни был его ответ, ему будет страшно слышать и невольно представлять такое. — Болит? — судорожно выдыхает он. Старшему Ли оставалось утирать ему щёки мозолистыми ладонями. Парень тихонько шикал, стараясь успокоить. Намного больнее было в этот момент видеть родные веснушки тонущими под влажными дорожками. — Я уже в порядке.  Подслушивающий чуть поодаль Сынмин знает, что Минхо не врёт. По сравнению с тем, что он чувствовал три недели назад, когда от захлёстывающего чувства вины тело целиком охватила дрожь, а стеклянные глаза не могли оторваться от лезвия охотничьего ножика, который он над ними занёс, нынешние ощущения — всего лишь крохотная капля, что совсем скоро высохнет.  Эхо чужих криков, охватившее его сознание на миг, заставляет поёжиться от неприятных воспоминаний. Ким тогда не успел. А возможно, и сам стал виной произошедшему. Приступ. Новый всплеск негативных эмоций.  И опять он сделал плохо человеку, который ни в чём не виноват. Сынмин мотает головой по сторонам, прогоняя наваждение. Вновь смотрит на братьев, которые не могут друг от друга отлипнуть, но разговоривают тихонько о чём-то неприятном. Минхо уговаривает Феликса вернуться в деревню, а тот сопротивляется.  — Я уйду от тебя, но чтобы тебе помочь, — в итоге предлагает компромисс юноша. — Я буду приходить сюда, когда только смогу, и приносить тебе что-то из деревни. Инструменты, например. Скажи, и я всё принесу. И еду приносить буду, хоть каждый день! Я же вижу, что ты голодаешь. — Всё хорошо, Ликс, я справлюсь. А ты лишний раз не рискуй. Младший Ли кивает коротко, а потом вытирает слёзы, нахлынувшие с новой силой. — Я очень скучал, — шепчет он. Минхо притягивает его обратно к себе в объятия.  — Я тоже, Ликс. 

***

Всю дорогу от деревни до опушки Сынмин издалека, незаметно провожал Феликса практически каждый день. Он старался больше не попадаться братьям на глаза. Всё его нутро выворачивало от одной лишь мысли, что они снова пострадают из-за него. И всё станет ещё хуже. Если только хуже ещё может быть. Слепой глава деревни, изгнанный охотник с подавляемыми чувствами и его брат, который отрицает возможность жить дальше в безопасности.  Но сейчас всё кажется чуть лучше. Феликс и Минхо становятся счастливее с каждой встречей, и это успокаивало. Пока в один момент он не увидел с младшим ещё несколько человек. Он вёл их куда-то в противоположную от домика Минхо сторону, пока те постоянно оглядывались в поисках чего-то и перешёптывались.  Сынмину хотелось верить, что Ли им помогает, как обычно. Но если от парня исходила аура спокойствия, то от этих людей веяло недобрыми планами. Ким последовал за ними.  Дойдя до реки, ему еле удалось сразу же скрыться от подозрительных взглядов в кустах поблизости. Те недовольно рассматривали окружающую местность, постепенно начиная раздражаться. — Ну и куда ты нас привёл? Где его логово? — не выдерживает один. И Феликс начинает смеяться так, что у Сынмина мурашки бегут по коже. Парень не понимал, что задумал Ли и что в этой ситуации вызывало у него радость. Нуждался ли он сейчас в помощи? — Это конец. Я привёл вас туда, куда и хотел. — Подожди, нет, — ошеломлённо шепчет Сынмин. — Нет, нет, нет, стой. Довольно молодой парень внезапно обернулся в ту сторону, где тот прятался, и он моментально закрыл рот рукой, чтобы его не нашли. В голове роем кишели мысли, среди которых ни одной внятной о том, что ему делать. От Феликса внезапно разошлась волна жуткого страха. Она заставила Сынмина обхватить голову, сжаться в комочек, прижимаясь к земле, и изо всех сил сдерживаться, лишь бы не издать ни звука. — Я выбираю его жизнь, — с показным спокойствием произносит Ли.  — Нет, не смей, — Сынмин еле шевелит губами. Тело ему не поддаётся. Он не может даже поднять голову, чтобы посмотреть в сторону парня. Плакать они начинают одновременно.  Парень чувствовал, через себя пропускал чужие эмоции и понимал, что Феликс очень сильно боялся умирать.  Он слышал его отчаянное желание не знать, что это конец. Превозмогая дрожь в теле, Сынмин зарывается пальцами в землю и ищет. Ищет эмоции Ли через связь с природой. Среди злости, разочарования и ненависти он находит его — слишком громко тот на самом деле кричал внутри себя. Парень перетягивал на себя весь ужас и боль от повалившихся на него ударов и ломающихся костей, за ним — горечь расставания с братом, надежду встретиться с ним вновь, а потом, полностью потеряв контроль над ситуацией, забрал абсолютно всё. Любовь к жизни, веру в людей, счастье, которым он когда-то был.  Вместо Феликса осталась пустая оболочка, потерянная под слоями воды. Сынмин смотрел вглубь, но видел лишь своё отражение, подрагивающее то ли из-за течения, то ли из-за переизбытка эмоций в теле. Оно было потрёпанным и бледным. Будто это и не он вовсе. Ведь он не может быть монстром. Не может же?

***

Несколько дней Сынмин пролежал на том берегу. Временами боль накрывала с такой силой, что сознание на миг отключалось, и этот миг был единственной секундой, когда хотелось жить больше всего.  Парень тяжело дышал, когда помутнение вновь отступило, и разглядывал облака. Чужие чувства понемногу осели в нём, больше не вызывая внутреннего шторма. Течение реки глушило все мысли.  К вечеру, вновь обратившись собакой, Ким смог подняться и направить в деревню. Он не знал, куда ещё мог пойти, но был уверен, что один сейчас не справится. Однако никто не хотел его впускать. Видя на пороге своего дома ослабшего пса, шерсть которого вся спуталась и покрылась пылью, люди закрывали двери, бормоча себе под нос проклятия для него. Жалобный скулёж не помогал. Кто-то даже погнал его прочь, крича на всю деревню, чтобы тот заткнулся. Ким устал. Он уже не желал предпринимать что-либо, поэтому решил заночевать под окнами главного дома. Что он будет делать завтра, станет ли проситься снова к кому-нибудь — ему уже было плевать. Даже если он умрёт от жажды уже под утро. Может, так было бы ещё лучше. Всё лучше, чем то, что он испытывал в душе. — Ким? Это ты, дружок?  Из тяжёлых несвязных мыслей его выводит знакомый голос. Как обычно, ласковый и дружелюбный. Бан Чан всегда был ему рад. Особенно сейчас, когда не мог видеть его подавленное состояние, но всё равно слышал тихую мольбу. — Долго ты гулял, устал небось. Пойдём в дом греться, — ворковал над ним глава, поглаживая шерстяную макушку.  Вот он наконец снова сытый, в тепле и какой-никакой любви. Создаётся ощущение безопасности и спокойствия, которым Сынмин всё же позволяет себе наслаждаться до утра. Дольше не сможет. Потому что уверен, что сам станет источником несчастья для всех, если останется. Даже одна ночь — роскошь.  На рассвете парень снова уходит в лес. В этот раз не желая пересекаться ни с кем, особенно ради этой бесполезной защиты. Люди сильнее его. И сами справятся.

***

Не прошло и нескольких дней, как его вновь охватил приступ. Только теперь не в собачьем облике, как было раньше, а в человеческом. Парень катался по земле в попытках унять истерику собственных чувств и рвал траву, чтобы не начать бить землю. Идея вцепиться зубами в кору дерева постепенно приобретала всё большую силу. Лишь бы только не закричать. Как только он был на грани её осуществления, его сбила с ног чья-то чужая энергия. Внутри него на миг всё замолчало, пока не взорвалось с ещё большей отдачей. Нет. Он не пойдёт проверять, от кого пришла энергия. Он сделает хуже, если пойдёт. Сейчас, когда он даже встать нормально не может, точно нет. Все его оправдания идут крахом. Сынмин не может просто пропустить мимо ушей такой сильный испуг. И хоть ноги самого не держат — пусть. Он должен знать. И обязательно помочь. Только время парень не рассчитывает. Закат приходит ровно в тот момент, когда он замечает издали рыжую макушку и блеск ножа возле неё. Один лишь страх, передавшийся от всех этих людей, стал началом ненависти, захлестнувшей его с головой. Ему казалось, что такой её силы он не испытывал ещё ни разу за свою жизнь.  Эти твари посмели напасть на ребёнка! Такая была последняя мысль, что успела пронестись у Сынмина в голове. А дальше Ким перестал себя контролировать. Лапы сами понесли его в ту сторону, из груди раздалось рычание, как у настоящего дикого зверя. Услышав его, взрослые рванули прочь. Он смог отпугнуть недоброжелателей и не вмешиваться в их эмоции. Хоть что-то у него всё же получилось. Осталось только освободить мальчика, и тогда всё будет хорошо. Может, даже вина потихоньку перестанет грызть сердце. Но тело его не слушалось. Ненависть сеяла внутри него хаос, из-за которого разобрать, гонится ли он за теми людьми или переводит чувства на что-то другое, было тяжело. В глазах начало мутить. Перед ними мелькнула капля крови на искажённом от ужаса лице. А дальше красным стало всё. Он слышал, как кто-то скулит. То ли он сам, выпуская наконец свои эмоции, то ли кто-то другой, чьё тело рвётся на куски под его лапами. Треск. Возможно, это чья-то одежда. Главное, чтобы не конечности.  И хриплый плач. В котором он стал узнавать Чонина. Вкус крови и плоти оседал на языке. Причиняя боль тому, кого Ким хотел спасти. Пёс уже не мог остановиться. Всё, на что его сейчас хватало, — мысленно звать на помощь вместе с мальчиком. Хоть кого-нибудь, кто мог бы его защитить от него самого. Воздух на мгновение вышибли из лёгких. Голова несколько раз врезалась в землю, прежде чем он оказался прижат к ней в попытках вырваться из-под когтей. Вихрь чувств под давлением инстинктов в миг свернул в сторону своего освобождения. Он кусался, рвал и метал, норовя запугать противника и поскорее убежать. Ким даже не слышал, как позвал его Чонин. Лишь обернулся к нему в последний раз, а потом скинул волка с себя, рванув прочь. Тот погнался за ним. Но ему удалось оторваться через время. А может, это сам волк решил больше его не преследовать. В любом случае, зверь смог спасти мальчика вместо Кима. Понадобился всего один глубокий вдох, чтобы прийти в себя и вернуть контроль над телом. Всего один вдох, чтобы осознать произошедшее и ощутить настоящий ужас становления чудовищем. Приступ закончился в ту же секунду. Ким свалился наземь, обессилев, лапой прикрыл нос, успокаивая себя хотя бы таким подобием защиты, из-за чего полностью размазал на себе чужую кровь. Этот запах металла впился в лёгкие до смерти. Кажется, что он больше никогда не перестанет его чувствовать и не забудет о том, что натворил. Это конец. Бесповоротный путь к званию настоящего Дьявола. Совсем не того в деревне посчитали предателем. Лёгкий ветер пробирался под шерсть, принося с собой отдалённый запах сладкого поля неподалёку. А вместе с ним смешалась боль. И надежда. Бессмысленная. Ему нужно держаться как можно дальше от людей. Однако Ким снова повторяет ошибку.  Он не может не проверить, насколько серьёзную беду принёс мальчику. Он видит его посреди яркого вереска, истерзанного и почти потерявшего сознание. Чонин, сидя на коленях над цветами, думает о том, что ему нужно вернуться, обязательно дойти до дома. Но пёс чувствует и понимает: ему слишком тяжело подняться самому. Он не встанет. Но Чонин хочет. Хочет только дойти. И наверное совсем не верит, что ему осталось немного. Последний раз. Очередной последний раз. Ким ложится, прячась в высоких стеблях вереска, и вслушивается в эмоции травы, с которой разговаривает мальчик. Он делает так: забирает у вереска энергию, а в него передаёт энергию Яна. Пёс забирает её не себе — иначе он снова не сможет прийти в себя несколько дней, а вкладывает растению, оставляя Чонину только последнюю надежду, которая даёт ему силы дойти до дома. Ким его не провожает даже взглядом. Он знает одно — мальчик не доживёт до утра. Поэтому и он не встаёт с земли. И теряется мыслями в вересковом поле.

***

Может, он всё-таки может что-то исправить? Надежда. Слабая, призрачная, но она всё же есть. Переступать порог деревни было слишком страшно. Шестое чувство подсказывало — здесь опасно, и с этим уже ничего нельзя сделать. А помочь хотелось.  Шаг за шагом Сынмин обходил деревню. Из всех людей, что он встречал, никто не обратил на него внимания. И при этом все были заняты, утопая в тяжёлых чувствах.  Негативные эмоции распространялись со скоростью чумы, росли в каждом человеке из крохотных частичек обид и боли, накапливая всё больше силы. А потом выходили наружу. Бранными словами, кулаками и битой посудой. Переходя на следующих людей.  Больше всего удивило Сынмина не это, а то, что среди злости один человек остаётся незамеченным и нетронутым. Бан Чана обходили стороной, даже когда тот подходил к ним вплотную, разговаривал прямо перед лицом и повышал голос в попытке быть услышанным. И пока глава считал, что его стали за что-то ненавидеть, Сынмин наткнулся на брошенную веточку вереска, которую вчера сорвал Чонин, и понял, что проблема снова оказалась в нём.   Бан Чана не просто не замечали. Его на самом деле не видели и не слышали. Все взгляды жителей проходили сквозь него, а его слова не доходили до их ушей. Потому что крошечный стебелёк забрал себе не только чувства мальчика, но и одни из самых сильных эмоций главы, который, по всей видимости, тоже касался его, испытывая за раз слишком многое. И теперь, когда духовная энергия была на минимуме, никто не ощущал его присутствия рядом с собой. На него обращали внимания не больше, чем на дерево, которых в лесу и так было не мало.  Возможно, Сынмину стоит постараться вернуть ему эту энергию. Всё же он глава деревни, его слова, его влияние могут как-то исправить всю ту ситуацию, что парень наворотил.  Однако вереск падает обратно на землю. Сынмин думает не о том, чтобы вернуть, а о том, чтобы впустить в него своё. Потому что с чужими эмоциями он может не справиться.  Парень держался от него чуть поодаль, но там, где ещё мог контролировать сеть его чувств.   Как только он пробует коснуться её, ему мешают.   Бан Чан убегает разнимать детей — Сынмин ждёт долго, пока тот не вернётся или не останется на месте подольше. Тот вновь садится на крыльце своего дома.  Появляются большие сомнения в своих силах. Пальцы рук слегка дрожат от волнения и страха сделать что-то не так.   Вторая попытка. Сеть под его невидимыми касаниями колеблется. Первые неуверенные нити спокойствия, которые парень с трудом смог найти в себе, вплетались в неё. Эффекта почти никакого. Видимо это слишком слабое чувство для него.  Надежда? Вера в то, что всё изменится в лучшую сторону? Стремление защитить всех? Сынмин тяжело вздыхает, пытаясь пробудить в себе их. Они есть в нём. Очень слабые и крохотные, как пылинки. Если сосредоточиться на них, они смогут стать сильнее.   Он снова пытается создать связь. В этот раз всё начинает идти чуть увереннее — Бан Чан, кажется, тоже стал замечать в себе изменения.  Но и теперь его отвлекает маленькая девочка. Сеть Бан Чана волнуется и постепенно придаётся шторму, в котором связанный с ним Сынмин начинает тонуть. Собственную душу трогает нарастающий страх ошибки. Парень делает глубокий дрожащий вдох. Старается унять свои эмоции. При малейшем отклонении глава будет чувствовать то же, что и он. А порой даже слышать те же мысли, что преследуют его стабильно последнее время.  — Тихо, тихо... Думай о хорошем... Думай о... — шепчет Сынмин самому себе. И сам же обрывается, не зная о чём нужно думать.   Кажется, он уже ничего не знает.  Ты не справляешься!  Кричит внутри собственный голос. И начинает подниматься собственный шторм.   Новый чёртов приступ.  — Нет, нет, нет, нет, нет, — бормочет парень словно в бреду. Связь отчаянно не хочет разрываться, вцепившись в чужую сеть крепкими клешнями. — Почему? Почему не получается?!  Паника гудит в ушах. Сильнее всего она даёт о себе знать на фоне бури из остальных эмоций, что волнами сменяли друг друга из крайности в крайность. Любовь. Ненависть. Любовь. Ненависть. И весь спектр, проходящий между этими двумя.  А хуже всего то, что глава сейчас ощущал всё то же самое. И если Сынмин справляется с этим не в первый раз, то Бан Чан этого перенести не сможет никогда.  Паутина его энергии с треском рвётся и словно хлыст бьёт по всем нитям, что парень успел в неё вплести. Глава падает замертво. Сынмин падает на колени, давясь немым криком боли.  Вся деревня в миг поднимается на уши. Злость лезет из щелей домов, отражается в окнах и бросается на пока ещё живых. Жители, как по сигналу, выбегают на улицу, начиная нападать на своих же со всем, что под руку попадётся. Вилы, лопаты, тряпки, ножи и ложки, а у кого-то и настоящее оружие. Люди не скупились на слова о ненависти. Словно во всех разом вселились бесы — они совсем перестали быть теми, кем были раньше.   Всё, что удалось сделать парню, — отползти в ближайший дом, который, на его удачу, оказался пустующим.   Шторм всё усиливался, поддаваясь влиянию волнения в толпе.   Теперь Сынмин был уверен точно, что больше ничего не может исправить. И каждый раз, когда он надеялся, что хуже уже быть не может, ситуация пробивала очередное дно.  Крики стихли только к полуночи. Но сколько бы Ким ни надеялся, ненависть никуда не пропала к этому времени. Она уже была почти осязаема, и её чувствовал абсолютно каждый в деревне. Сейчас лишь прямые противостояния приобрели скрытый характер. Все прятались. И к кому ни зайдёшь, на тебя тут же нападут и живого места не оставят.   Так прошло ещё несколько дней. В абсолютной тишине и днём, и ночью. Изредка кто-то кричал, а потом слышались страшные звуки, которые хотелось поскорее забыть.   По пятам за всеми шла смерть.  Руки Сынмина ходили крупной дрожью, когда он пробовал брать в руки лук. Он валялся в этом доме среди прочих вещей, и парню казалось это единственной защитой, с которой он мог бы сбежать отсюда. Попытки натянуть тетиву заканчивались тем, что пальцы постоянно срывались с неё невовремя, и будь в них стрела, она бы даже пары метров не пролетела, если бы не врезалась в него самого. Однако парень обязан научиться, иначе не выживет.  Он уже готов покинуть это место с концами, лишь бы не умирать из-за своих же ошибок.  Сынмин аккуратно выглядывает в окно, проверяя обстановку, и замечает на противоположном конце двора Минхо.  Вот уж кого здесь точно быть не должно.  Парень сильно рискует и им, и собой, но несмотря на это, он намерен его спугнуть. Приоткрывает тихо дверь. Целиться даже не пытается — вообще не знает как. А отпустив стрелу, тут же отшатывается от двери, закрывая рукой рот. Каким-то образом он попал ему в руку.   — Прости. Просто уйди. Прости. Беги отсюда, пожалуйста, — мычит он, вновь запуская стрелу в неизвестном направлении. Благо, в этот раз охотник увернулся.  Сынмин подскакивает от ответного обстрела. Сердце гулко билось в грудной клетке, из-за чего хотелось выть волком. Однако он глушил желание, продолжая стрелять с закрытыми глазами.   Пусть Минхо убежит. Пусть не возвращается. Пусть хотя бы он выживет в этом ужасном месте.  Забавно, ведь именно Ли был первым человеком, попавшим под проклятье. А в итоге останется единственным, кого оно обойдёт стороной.  Как только Минхо пропадает из поля зрения, Сынмин выбегает из дома, попадая под стрелы и новую, более мощную волну ненависти, которая сбивает его с ног.  На небе сгустились чёрные тучи. В одну секунду поменялось абсолютно всё. Люди один за другим падали на землю в конвульсиях. И как только теряли сознание, их тела покрывала неведомая чёрная масса.  Наружу в тот же миг вырывалось нечто. Рой теней закружил вокруг него хороводы. Они кричали, бились в агонии и неестественно улыбались, скаля тёмные зубы в ужасающем смехе, пробирающим до костей. Десятки монстров, порождённых этой гиблой деревней и пробудившихся по его вине. В частичке каждой души много лет скрывалось что-то злое. И оно бы осталось сидеть внутри них ещё столько же, если бы не это проклятье, переданное в руки не умеющему с ним обращаться. Сынмин не смог управиться с этой силой. Он разрушил абсолютно всё. Пара теней подлетела к нему практически вплотную. Их крик, словно из преисподней, давил на барабанные перепонки, грозясь разорвать их. Они лапали его своим подобием рук с длинными изогнутыми пальцами. Липкие, тягучие касания, покрывавшие кожу тонкой корочкой льда. Их когти оставляли еле заметные царапины, из которых проступали крохотные капли крови. Это не было больно. Это вселяло ужас.  Горло сдавило. Он не мог издать даже звука. Вместо глотки разрывалась его душа, и по ощущениям смертельно.  Словно по венам ему пустили мороз и кипяток одновременно. Они кололись в сосудах, испарялись в альвеолах, застывали неразрушимыми брусками в органах. Они заставляли его тело замереть, а через несколько мгновений забиться в дрожи.  Мозг с каждой секундой был близок к тому, чтобы отключиться. И Сынмину казалось, А, может быть, он надеялся, Что он вот-вот умрёт.

***

Тьма рассеялась. Тяжесть в теле никуда не ушла. Сколько он мог пролежать вот так на холодной земле, пока не очнулся? Стоит ли вообще считать. Единственное, что сейчас было важно, что он остался жив. Единственный из всей деревни. Он не мог даже встать от этого ужасного чувства вины и скорби. Вокруг него всё стихло, осталось разрушенным не физически, но духовно. Дома, поле — они потеряли свой былой вид. Словно их покинули давным-давно, столетия назад, и с тех пор они были заброшены. Солнце стало нещадно припекать. Как в тех книжках о далёких морях и островах, которые читала ему Йеджи в молодости. И снова тоска. Как бы он ни старался, винить во всём свою любовь он не сможет. Ту, что сделала его монстром. Потому что это он не справился, не выдержал силы. И он заслужил то, что его душа каждую секунду рвётся на части. Хотя была ли у него вообще душа? Ведь если бы была, он бы наверняка не допустил всех этих всплесков эмоций. Люди способны сдерживаться, способны перенаправлять, способны утихомирить чувства. А он лишь подобие человека. Пёс. Оборотень. Его сущность такая — радоваться, если чувствуешь радость, и скулить, если её не чувствуешь.  И то, что он принимает за настоящую человеческую любовь, лишь собачья преданность и верность. Потому что любовь можно разрушить и сломать, а он никогда не перестанет ждать её. Прямо как сейчас. Хочется, чтобы Йеджи вернулась. Хочется пойти и искать её самому. Он очень скучает.  Солнце садилось к горизонту, а он так и не пробовал встать. Потом. Может, завтра. Или через пару дней, если не умрёт от жажды и жары. Однако как только тело покрывается шерстью, до ушей доносится лёгкий и непринуждённый разговор. Ким не замечает ни боли, ни тяжести в теле, когда резко подскакивает с места и крутится вокруг себя в поисках звука.  — Бан Чан, он поднялся! А я уже хотел ему за водой из колодца бежать. Ян Чонин.  — Зови его сюда. Ликс скоро принесёт жареную курочку. Бан Чан. Он умер? Или это его галлюцинации? Тогда почему же Чонин перед ним выглядит таким живым, пока гладит его по макушке и громко о чём-то говорит? Кажется, его проклятье только начинается.