Фортель

      — Это нерационально, — выдержанно подмечает Рацио, почти равнодушно смотря на то, как чужой галстук превращался в узел, оплетающий его руки.       Авантюрин хмыкает, пряча в плече смешок. Нервный? Нервный.       — Нерационально вообще быть с тобой в таком положении, но, однако, ты же здесь. До сих пор. — Небольшая пауза. Авантюрин на того, кто под ним, не смотрит практически, избегает встреч глазами. — Хотя если бы не хотел, не дал бы мне и шанса.       Брови на идеальном по всем стандартам красоты лице едва ли сошлись на переносице.       — Но это же применимо и к тебе. Если бы ты знал, что я могу… Хм… — Рацио впервые при нем прикусил язык, подбирая слова. Авантюрин наверняка мог бы собой гордиться. Хотя он и итак.       — Можешь что? — Смешок, он почти видит, как блестит необычная радужка чужих глаз в полумраке номера отеля.       — Могу повести себя неподобающе, — Продолжает Рацио мысль, — То ты бы и пальцем себя коснуться не дал.       Взгляды, все же, пересекаются. Оба молчат, дают друг-другу отдых перед следующим ходом в этих явно...              Странноватых шахматах.       — Ну, доктор Рацио, точно также и вы — знай, что не сможешь распутать этот узел в любой момент, ты, опять же, не лежал бы так спокойно. О, и моё позволение наверняка интересовало тебя бы в последнюю очередь, м?       Снизу раздается вздох. Почти разочарованный этой издевательской иронией над его намерениями.              — Никакого уважения.       Авантюрин смеётся уже открыто, смех его режет уши. Рацио не любил, когда тот смеялся. Он всегда делал это напыщенно, неискренне. Словно иначе и не умел, и, скорее всего, так и было.       — Значит, — Заключает он, — Мы оба что-то да излишне позволяем друг-другу, да? Нечестная игра получается, не находишь?       На бедрах Рацио устраиваются поудобнее, игриво ведут по ним тазом. Рацио и это не нравится. Слишком вычурно, слишком… Искусственно.       Впрочем, его руки уже были развязаны. А они даже не начали.       — Честная игра предполагала бы твой стопроцентный проигрыш.       Авантюрина хватают за ворот полурастегнутой рубашки и утягивают в поцелуй, заранее зная: он не против. Потому что уверен, что всё ещё ведёт.              И Рацио позволит ему так думать столько, сколько потребуется.                     — Сбавь темп, — Рацио почти командует. Авантюрин хмурится, но не прекращает движения бедрами навстречу, наоборот, напирает, ведь Рацио сделал попытки отдалиться.              Авантюрин был недоволен.              — Почему? — Спрашивает с явным раздражением, смотрит с вызовом, в глазах бушует безумство и сверкает озорство.              — Потому что это не то, что тебе нужно.              — Ха-а-а! Тебе-то… Откуда знать? Что мне нужно…              Каждая пауза — очередное движение снизу-вверх и обратно, и здесь, увы, Рацио должен был задействовать руки, которые до этого держал где угодно, но не на теле партнера, вверяя ему весь контроль над ситуацией.              Но даже Авантюрин мог терять голову. Он будет бранить себя с утра, если не прекратить это его издевательство над собственным же телом. Крепкие пальцы Рацио устраиваются у него на талии, поддерживая, не давая движениям быть резкими, грубыми, делая их щадящими. Со стороны Авантюрина послышались неясные звуки, не то хныканье, не то привычное «кх…», пока он запрокидывает голову, замирая прямо на Рацио и глубоко вдыхая. Он буквально видел, как вздымалась чужая, влажная от пота грудь. Вздымалась часто и судорожно.              — Авантюрин?              — Сам..              Рацио слегка сощурился.              — Изъяснись конкретнее.              — Двигайся. Сам.              — Ты уверен?              — Я не просил бы тебя, будь я…              Вспыльчивый ответ затухает также быстро, как и слетает с чужих, разгоряченных уст. Рацио принимает сидячее положение, оставляя Авантюрина на себе. Он обвивает плечи, что были тоньше его собственных, руками, делая несильный толчок.              — Так?       — Мм..              У него на плече устало устраивают голову, и до ушей Рацио доходит расслабленный выдох.              — Да.              Он повторяет, находит ритм. Авантюриновы пальцы цепляются за крепкую спину, не оглаживая, но оставляя за собой красноватые следы от ноготков. Он не привык к столь нежному соитию тела и души, он привык к рваному процессу, не доставляющему ему самому ничего кроме боли или самозабвенного удовольствия, если говорить о всех тех разах, когда он выдавливал из себя доминантность, чтобы самому себе доказать — да, ты главный. Да, никто больше не сможет заставить тебя рыдая, хныкать в подушку, пока за шею грубо держат и самозабвенно вдалбливают тело в измятые и мокрые простыни.              Рацио был рад восполнить его познания в видах человеческих взаимоотношений. Для него было важно научить его тому, что можно иначе. И он учил. Мягко, придерживая за талию, не резкими, но проникновенными движениями внутри пылающего тела, словно он заново лепил из Авантюрина — вредной, неподатливой глины, — нового человека, личность, умеющую и понимающую, что так, нежно и добровольно, тоже можно. И вовсе не обязательно чувствовать при этом боль, вовсе не обязательно причинять себе боль, что он пытался сделать мгновениями ранее. Ввиду старой привычки.              Но Рацио не был бы собой, если бы не взялся его переучивать. Он аккуратно доводит его до грани удовольствия — Авантюрин даже теряется. Кажется, в подобной позиции у него ни разу не было столь мягкого оргазма. Этот ребячий, потерянный и почти напуганный взгляд, которым он одарил Рацио, дорогого стоил. А вместе с тем ещё и означал, что он всё сделал правильно. Пусть даже после они почти не разговаривали.              Авантюрину нужно было побыть наедине с собой. Всё, на чем настоял Рацио перед тем, как улечься каждый на свою сторону двуспальной кровати — это на походе в ванную. А с утра, что было очевидным: Авантюрина не окажется в номере, остывшая кровать будет пустовать. Он и шанса не даст на то, чтобы заставить снова ощутить себя использованным во имя чужого удовольствия. Поэтому он предпочтет уйти первым, оставив за собой шлейф тех назойливых и приторных духов.              Предстоит ещё много работы с новым и неизученным материалом, — думает Рацио, положив руку на опустевшее рядом пространство.