Дотлевшая сигарета

☾✶☽

Мир всегда состоял из лжи, манипуляций и утаивании проблем от близких? Или это началось, стоило Квак Джисоку столкнуться с тем, что взрослые называют "ответственностью"? Когда говорят, что нельзя просто быть, чтобы заслужить уважение и любовь, а важно стать лучшим, хотя и этого порой недостаточно для внимания близких... Сколько раз Джисок слышал по телевизору слова взрослых людей, взывающий к помощи детям, невиновным в собственных болезнях, проблемах с семьей и в политических ситуациях внутри страны? Явно не меньше тех раз, когда встречался взглядом с богатым дядей, окидывающим его взглядом полным презрения и ненависти из-за социального статуса. Таким взором смотрят на скот, брошенных грязных собак, но не на соседских детей, страдающих от голода и нехватки родительского тепла. Если Бог есть, почему существует такая несправедливость? Почему пока кто-то может наслаждаться вкусной дорогой пищей, кто-то сводит концы с концами, воруя и боясь голодной смерти больше попадания в тюрьму? Почему мальчики из его класса могут позволить себе дорогие подарки, пока Квак штопает рваные штаны старшего брата, которые ему больше на три размера? А ведь он умнее и сообразительнее, более научен этой жизнью, и это единственное, за что он все еще находится в подобном месте. Его старания, а не забота родителей или администрации школы. И если Бог есть, почему все молитвы, обращенные к нему от маленького мальчика так и не были услышаны? Всю свою жизнь, хотя бы с того времени, как он себя помнил, Джисок боролся. Это не было чем-то удивительным, учитывая то, что даже внимание родителей порой приходилось привлекать потом и кровью. Мальчик очень старался быть хорошим, но этого мало, чтобы быть замеченным. Его всегда было слишком мало в большом человеческом мире, полном своих проблем и их решений. Лишь маленький паззл, который, как не крути, не вписывался в стандарт картинки. Но почему-то вместо отчаянной ненависти Джисок научился заряжаться своей неординарностью. Он боролся в мелких ненужных моментах, первым отвечая на вопрос или точнее излагая мысль, желал поскорее получить еду или усесться за стол одному из первых. Контролируя подобные моменты, он чувствовал себя капельку лучше, ощущая свое первенство хотя бы в каких-то моментах. Не как лишний кусочек паззла, а как первый мазок кисти по новому холсту. Он был первооткрывателем в своем мире. Возможно в те моменты его начали замечать? Не как маленького низкорослого оборванца-заучку из неблагополучной семьи, а человека, способного рассмешить и поддержать разговор на различные темы. Хоть в кино он не ходил, да и многое не пробовал, но он умел считывать чужие впечатление и представлять себя на их месте. Джисоку стало лучше с появлением друзей, способных поддержать его желание быть нормальным, независимо от его статуса. Когда его не гонят из компании, а позволяют в нее влиться и знакомиться с новыми людьми. Таковым стал и О Сынмин, мальчик из соседнего района, в чистой белой рубашке и классических шортиках, так бережно выглаженных нежными материнскими руками. От таких детей пахнет семейным уютом и любовью, и Кваку некомфортно появляться в оборванных одеждах и с разбитыми в кровь коленками перед О. Такие люди привлекают большее внимание, завоевывают сердца, оставляя харизму Джисока далеко позади. Но О Сынмин не был из самоуверенных поганцев. Ему было все равно в чем ходил Джисок и как он выглядел. Ему была важна личность, игривая, шутливая, непоседливая. И младший был непротив отойти на второй план, если того хотелось другу. Квак лишь улыбался на очередную уступчивость и возможность поделиться интересной ситуацией. Джисок думал, что нашел друга, посланного самим Богом, чтобы создать новую картинку, не связанную с прошлым паззлом. Того самого, с которым ему будет комфортно просто быть, позабыть о вечно недовольной маме и отсутствующем отце. Того, с кем он бы провел вечер, просто общаясь о музыке, которую слышал сегодня у дорогого кафе в центре города. Квак любил мечтать, а Сынмин любил слушать, будто вовсе забывая дышать, когда ему предлагали присоединиться к приключению. Наверное тогда Джисок стал понимать, насколько скучной была жизнь Сынмина. Без драк, истерик и боязни попасться в комендантский час на улице. Младшего тянул азарт и нехватка свободы, которая с излишком была у Квака. О не ругали за разбитые коленки или порванную штанину, возмещали все потери и были готовы всегда прийти на помощь по любому вызову. В такие моменты Джисок завидовал. Нежные руки матери, поглаживающие сына по голове выглядели и ощущались одновременно чувственно как чистейшая любовь и болезненно как удар в грудь. Кваку всегда хотелось также, и взгляд его цепляется с надеждой в лицо женщины. Хотелось бы почувствовать такие же прикосновения и на своих волосах с такой же нежной улыбкой, обращённой именно к нему. Квак никогда не говорил о том, что завидует жизни друга. Он не был из тех, кто портил бы чужое счастье, ведь если ему дают увидеть эти маленькие моменты, то стоит воспринимать это как возможность, а не насмешку. Да и Сынмин любил баловать своего лучшего друга, даря драгоценные подарки, которые было необходимо прятать от родных, боясь того, что кто-то решит их выкрасть и перепродать. Плеер с любимыми песнями Джисока на его двенадцатилетие стало лучшим подарком за всю его жизнь. Каждый раз подарки становятся значимее и дороже, и Джисок правда старается чувствовать себя хорошо, но дискомфорт приходит сам, связывая руки старшему. За каждый такой подарок Сынмин дарит комплименты, наверное слишком личные для дружеских, но Джисок лишь смущается и не говорит ничего против. Он знает, что родители Сынмина против их дружбы, но тот сам тянется к "оборванцу", так что никто ничего сделать не может. Перемены он начал замечать не сразу. Это не было чем-то резким, скорее будто паук, который искусно оплетал паутиной свою жертву, что та этого даже не замечала. Квак воспринимал каждое уточнение как беспокойство о нем, а сворованные вещи, неожиданно оказавшиеся у О, как его попытку сблизить их дружбу. Хотя это всегда было странным. Особенно когда у Сынмина начался пубертат, особенно когда его заинтересовала тема секса. Джисок лишь наблюдал за странными прикосновениями Сынмина к парням, а также полную отчужденность от девчонок. Как бы он не старался показываться как лавелас в женском окружении, но Квак видел, что никто из них его не интересовал. Это было странным, но друзьям о подобном разговаривать плохо, так что он молчал. Да и это не касалось его, так почему он должен тревожить О? Молчал также, как и на любые странные вопросы насчёт ориентации самого Джисока. Они нередко поднимали такие темы в компаниях, выпив чего-нибудь лишнего. Возможно в этом не было ничего такого, ведь можно просто сказать, что тебя интересуют только девушки, но парня каждое подобное уточнение злило. Будто он мог быть как-то связан с чем-то подобным, мерзким и неприятным. Как вообще можно посмотреть на парня, когда рядом стоит девушка с невероятными формами? Квак не поймёт этого по ощущениям никогда, но лезть в чужую постель не намерен. Но каждое грубое высказывание вызывает на лице Сынмина странный спектр эмоций, что Кваку начинает не нравиться.

☾✶☽

Худшее, что могло случится, случилось весной, когда утреннее мартовское солнце едва ли настигало небосвод. Пьяная компания уже давно разошлась, оставляя Джисока и Сынмина одних. Квартира О хоть и была не такой уж большой, но Кваку действительно нравилось находиться здесь. От нее веяло уютом, как и от хозяина квартиры. Неудивительно, что именно его гнездышко часто выбирали на попойки, настолько приятного и практичного места было почти не сыскать. Три выпитых бутылки взбили мозг в кашу, и этого состояния хватило Сынмину, чтобы перестать себя контролировать вовсе. Он никогда не умел пить, в отличие от Джисока, пристрастившегося к бутылке с малолетства. И хоть О пытался пить за компанию, но никогда не мог свыкнуться с теми объемами, которые выпивал старший. Подобное событие, произошедшее этим утром, было лишь вопросом времени. – А знаешь, ты сегодня даже лучше обычного. Все на тебя так смотрели, взгляда оторвать не могли. Я же говорил, что тебе пойдут цветные волосы. Сынмин, сидящий рядом, наконец отлипает от созерцания выключенного телевизора, посмотрев на своего друга. Взгляд такой шальной от выпитого, что у Квака чуть ли не смешок вырывается. Да, идеей покраски волос в нежные сине-розовые оттенки загорелся именно О, а Джисок просто не мог ему отказать. – Спасибо? Это странный комплимент, даже от тебя. – Я тоже... В общем, ты тоже мне понравился. Но ты всегда хорош собой. Просто так ты выглядишь бунтарем, а это очень симпатично. Чужая рука медленно опускается на колено и лезет выше, прямо под рваный край джинсовых шорт. Джисок соображает не сразу, пьяный уставший мозг слишком медленно передает информацию, так что он даже не успевает начать брыкаться, как его заваливают на кровать, прижимая весом тела к себе вплотную. Тошнота на уровне паники подступает к горлу, заставляет пытаться отбиться, но чужие руки, такие цепкие и сильные, лезут под футболку. Одна сжимает бедро до острой боли, Квак шипит, пытаясь скинуть руку, вот только приложенной младшим силы хватает, чтобы впиться в мягкую плоть с концами. Взгляд у Сынмина сродне безумному, полностью пустой и неосмысленный. С таким смотрят убийцы, маньяки, насильники, но не лучшие друзья. Хочется рыдать или смеяться от абсурда, но получается только прикрикнуть и задеть ногой по внутренней стороне бедра. – Прекрати, я знаю, что ты лишь пиздишь о своих предпочтениях. Иначе бы не смотрел вот так, как сегодня смотрел на того придурка. Ты мой, тебе это непонятно?! Чужой липкий заплетающийся шепот на ухо звучит максимально противно, точно как и разящий запах перегара. Джисок не оставляет попыток сбросить чужое тело с себя, но Сынмин стал физически сильнее, так что удерживает на месте хорошо. Первые слезы сами начинают литься, стоит ощутить руку, касающуюся застежки на шортах. – Мин, не надо. Я тебя прошу, не трогай меня. – Почему ты так со мной поступаешь? Джисок не понимает ничего из сказанного другом. Да и Сынмин, вероятно, тоже, ведь шепчет странные и больно извращенные вещи невпопад, точно как и действия его не имеют четкой организации. Ладони обшаривают бока и больно стискивают, наверняка останутся синяки, а после лезут под плотную ткань джинс, касаясь члена и сжимая в своей хватке. Квак извернуться пытается, отпнуть того от себя, но ноги плотно прижимаются, а горло сдавливают пальцы. Воздуха становится катастрофически мало, а шея болит от грубых прикосновений, Джисок хрипит, освободившейся рукой хватаясь руку О. Последнее, что хотелось – умереть на его кровати и стать жертвой некрофилии, но он уже ощущает, как силы начинают покидать его тело, вместе с тем, как мир теряет краски, обретая темные оттенки. Нет, парень не согласен подохнуть вот так, и у него получается больно расцарапать кожу на руке, учитывая как Мин шипит и отнимает ее от шеи. Квак заходится в страшном кашле, чувствуя, как внимание Сынмина переключается на белье. Тот не оставляет попыток его снять, в то время как лицо его зловеще приближается, втягивая в поцелуй, и этого достаточно, чтобы больно укусить О за язык. Рука с промежности наконец убирается с целью прикрыть рот, и пинок все же приходится в зону паха. В этот момент получается удачно брыкнуться и свалить того с кровати. Джисок сам не замечает, когда оказывается на улице, обдаваемый ледяной прохладой начала весны. Руки и ноги покрыты красными пятнами и горят не хуже чем от ожогов. На душе гадко, и остатки алкоголя выветрились окончательно. Тело начинает трясти на стрессе, а на душе паника как у загнанного в угол зверя. До дома доходит лишь через полтора часа. Ноги слишком ослабли и не слушаются. К моменту прихода в квартиру в зеркале замечает, как небольшие покраснения на тонкой шее приобретают очертания чужих пальцев, и от мысли об остающихся синяков становится втройне противно. Джисок не дает себе заплакать, но и не стоит без дела. Уходит в душ, пытаясь смыть под тяжестью горячей воды остатки чужих прикосновений, впившихся в кожу, да и чужой крови, оставшейся привкусом во рту. Если Сынмина послал Господь, то в какое наказание? За что начавшая расцветать картина Джисока оказывается закрашенной черной краской от того, кого он считал самым близким человеком в своей жизни? Квак не выходит на связь две недели, и О начинает переживать. Он не помнит ровным счетом ничего, и Джисок уверен в этом. Старший остается единственным свидетелем того, что произошло тем ранним утром. И справиться с подобным получается не сразу. Пропуски работы сулили выгону оттуда с ужасной рекомендацией, а количество прогулов перевешивает посещаемость в вузе с угрозой отчислению. Джисоку так плевать, что становится даже страшно. Он не рассчитывал вновь сближаться с Мином, но внутренний неразрешенный конфликт возвращал его в далекое прошлое. Могло ли это быть глупой ошибкой пьяного мозга? Если Сынмин не будет пить, такого же больше не произойдёт, а значит их дружба сохранится. Он же не насильник, всегда о нем заботился, старался как лучше. Так думал Джисок, пытаясь успокоить себя и наконец продолжить жить той жизнью, что и до этого. Время, потраченное на осмысление события, приносят за собой реальные проблемы. Квак остается без работы, с долгами по квартплате. Единственное, что у него остается из хорошего – учеба, но и с нее, он ощущает, что вылетит как пробка от шампанского. Попытки найти работу не увенчались успехом, никто не хотел брать человека с проблемной кредитной историей. Да и попытки занять у друзей ничем хорошим не вышли. Точно как и звонок семье с просьбой помочь маленькой суммой. Все мысли отсылались к тому злосчастному дню, и в один момент Джисок не выдерживает. Если и придется начать, то с чистого листа, а он, увы, часто крайне грязен. Тем более когда у тебя нет денег для старта, а жизнь ломается прямо на глазах. Первое время заниматься чем-то подобным как передача запрещенки кажется крайне противным, но позже Квак начинает ощущать родство с некоторыми покупателями. Все они без исключения были так или иначе сломаны, и починить себя не получалось, ведь одна из деталек была утрачена с концами. Джисоку порой казалось, что и у него проблемы были такие же, но восполнять нехватку наркотой он не решался, слишком опасно, противно и низко. Но бессонные ночи вперемешку с постоянной тревогой окончательно ввели его в состояние доверчивости к тем, кого когда-то он сам считал изгоями. Слова про спокойствие, забывание проблемы и прилив сил слишком манили парня, и Сок больше не мог с ними справляться. Белый порошок пачкает самый кончик носа, Квак ощущает, что остатки его прошлой жизни рассыпаются на кусочки, а мосты к нормальному будущему сгорают дотла. Эффект приходит не сразу, но пустующая голова ощущается так приятно в первое время, что Квак блаженно улыбается. Силы на продолжение работы появляются неожиданно, но этого недостаточно, чтобы попытаться исправить в своей жизни хоть что-то. Нос и местечко под ним покрывается маленькими химическими ожогами. Никакие крема не помогают справиться с ними с концами. Квак подсел плотно и марафонно, отходняк ощущается слишком тяжело, чтобы делать продолжительные перерывы. Возможно он подсел слишком сильно, но это лучше, чем было до этого. Даже встречи с Сынмином больше так не беспокоят разум. Пусть тот и пытается вновь контролировать жизнь. Пусть тот и пытается лезть куда не надо. Квак сам не замечает, когда соглашается на помощь в уборке перед съездом из квартиры. Наверное, это не лучший вариант, учитывая как О любил лезть в его личные вещи и выискивать что-то интересное для себя, но больше Джисоку было не к кому обратиться, ведь в жизни его не осталось никого, кроме знакомых с притона, которым только дай возможность выкрасть чужие вещи. А барахла у него было достаточно, ведь даже сейчас он разгребал кухонные принадлежности, складывая те по коробкам. – И давно ты этим занимаешься? – голос рядом звучит неожиданно, Джисок вздрагивает, застывая после как вкопанный. На столе оказывается порошок, спрятанный им в старых джинсах. Блять, вот же проебался. – Неважно. Это мои проблемы и в них я лезть не просил. — Я переживаю за тебя. Ты же понимаешь, что это не доведет ни до чего хорошего? Давай обратимся к специалисту? И снова то, что и всегда. Манипуляции, которыми Сынмин медленно, но верно оплетал его все эти годы. Переживания, мысли о Кваке. На деле лишь пустой звук. Даже сейчас он говорит "мы", а не " ты", подчеркивая, что ему не все равно и он готов идти с ним за помощью. Вот только помощь нужна Соку, чтобы разобраться с проблемами, созданными Сынмином. Лучше бы его вовсе не было в его жизни. — Отъебись блять! Я сказал, что мне нормально. Ты глухой? Злость накрывает молниеносно, Квак и сам остается удивленным тому, как остро он реагирует на попытки О хоть как-то коснуться его жизни. В голове проскальзывают образы того, как Сынмин может грубо схватить его и заставить выкинуть всю дрянь, а после выбить из него все дерьмо. Не факт, что такое бы правда произошло, но Джисок напуган прошлым опытом, о котором младший не догадывался, и О, кажется, это замечает. – Какие еще секреты ты утаиваешь от меня? Мне важно знать, что происходит у тебя в жизни, раз я о многом не догадывался. Квака начинает трясти. Нервы ни к черту, так еще этот придурок вновь решил сыграть мамочку, игнорируя, что все проблемы начались именно из-за него. Зачем вообще Джисок согласился на помощь? Стоило бы просто выгнать его из дома и оборвать все связи, но почему-то эти слова не получается сказать, зато ответ на вопрос выходит на одном дыхании: – Я бросил универ, меня уволили с работы, я блять в долгах и толкаю эту хуйню просто чтобы выжить. Меня никуда не берут, понимаешь? Я не понимаю, что я сделал не так, но второго шанса у меня не было. И не тебе меня осуждать, тебя всегда поддерживали родители, даже сейчас ты как маленький сыночек, пока я все делал сам! Джисок наблюдает, как Сынмин тянется к ножу, старший ощущает, как сильно начинает биться сердце, а паника подступать к горлу. Нет, вот так просто он не умрет. Квак резко встает со своего места и отходит в сторону, указывая на выход. – Съебись нахуй! Джисок уходит в ванную, быстро закрывает дверь на ключ и включает воду. Руки трясет то ли от стресса, то ли от паники. Нож рисует картины кровавой расправы, и как хорошо, что вода включена. Джисок беззвучно рыдает, глядя на раковину, и слышит звук хлопка входной двери.

☾✶☽

Почему-то походы к Сынмину ощущается как привычка. Вторая зависимость, ведь без его надзора, на удивление, Квак не справляется. Он правда пытался жить дальше, но чем дольше он находился без О, тем сильнее он погружался в депрессию и нехватку сил ни на что. Тогда снова начинались марафоны, тогда снова начинались проблемы. Каждая пьяная драка остается новым ранением на теле, которое Сынмин обязательно залечит. Денег на плату за квартиру не остается, и тогда можно переночевать у О, а не на улице, хотя там, вероятнее, безопаснее, чем у него дома. Но сил бороться самостоятельно не остается, хотя каждая встреча с младшим ощущается также тяжело, как и моменты после инцидента. Джисок не рассчитывал, что когда-нибудь попадет в подобную этой ситуацию. Накачав наркотой, неизвестные парни побили бедного Сока и забрали оставшуюся наличку. Ноги сами повели к Сынмину. Квак знал, что медленно умирает от влияние синтетики на органы и кровотечения, так пусть этот ублюдок не будет искать его после их встречи, ведь сегодня он намерен покончить с этим дерьмом. Ноги еле доносят до нужной квартиры. Кулак стучит по двери, оставляя кровавые разводы на белой двери. Взгляд Сынмина ошеломленный, Джисок раздражен этим не меньше, как и тем, что вновь пришел сюда. Вваливается в квартиру и будто издевается, надеясь наследить побольше и свалить свою возможную участь на плечи потенциального насильника. Такие как Сынмин не имели место находиться в обществе, но Джисок не может его осуждать, он на таком же социальном дне, как и гейская задница О Сынмина. Но пока второй может спокойно жить в обществе, Квака считают лишь неспособным ни на что нариком, игнорируя его ум и эрудицию. Все, что было сказано до этого, отвечается на автомате. Джисок не до конца понимает, что ему вообще сказали. В голове гулко бьет кровь, а глаза слипаются под тяжестью положения. — Почему ты не вызвал скорую? — Меня упекут в психушку. Мне оно не надо, да и ты явно лучше справишься чем глупая медсестричка. Я не помру от пары царапин, Минни. На деле Квак не уверен в этом. Это далеко не пара царапин, он почти уверен, что тяжелые удары по органам не останутся ему просто парой синяков, тем более от того, сколько крови льется через рот прямо на пол О. А тот тащит его в ванную, раздевает бережно, будто боится сломать, хотя Сок уже давно сломан. И отвечает на все это с насмешкой, иронизируя ситуацию пошлыми шутками. Контрастная вода больно бьёт по больному носу, и Кваку хочется проматерится, но перспектива захлебнуться ему не прельщает. Цветные волосы спадают прямо на глаза, и становятся ярче от проступающей крови. Руки начинают трястись, непонятно, от действия ли наркотиков или же от стресса оказаться голым перед О, но тот полотенце всучает, что уже хоть немного помогает. Квак и сам не понимает, когда оказывается в гостиной. Все, что происходит – ощущается урывками, и это так плохо и ужасно до жути. Он боится провалиться в беспамятство с концами. Но такого действие той дури, которой его накачали. Джисок даже не был уверен, что доживет до утра, но помирать с мыслью, что он не разобрался с О – худшее, что он может представить. – Знаешь, если бы мне кто-то сказал пару лет назад, что я буду драться с тремя мужиками просто чтоб меня не выебали под наркотой — я бы не поверил. Ебучие гомики. Глаза не могут сфокусироваться на сигарете в руках его насильника, и Джисок пытается вспомнить, сколько он вкинул за последние полтора часа. Память плотно отшибает. Да и слова вылетают сами. Никто его не насиловал, но хотелось увидеть реакцию Сынмина на подобный поступок. Ведь про свой он так и не вспомнит. – Ну на деле я сам виноват. Я знал куда шел, но там дают по дешевке, понимаешь? Хотя нихуя ты не понимаешь. Никогда ты нихуя не понимал. Он наблюдает за сменой чужого настроения, подмечая, как напрягается лицо Мина. Еще бы, тот так бредил непорочной чистотой своего друга, которого чуть ее не лишил. Старший иррационально ложится на колени, и Джисок дрожит, ощущая себя как загнанная в клетку птица. Чужие руки приглаживают волосы, и Квак заходится в страшном кашле, сплевывая сгустки крови на штаны и пол друга. Он старается собраться с мыслями, представляя, что именно сказать. – Зачем ты в это влез? Почему ты игнорируешь мою помощь? Почему ты просто не хочешь, чтобы у нас все было снова хорошо? Смелое "у нас" режет слух. Как же ему противно слышать подобное от человека, который чуть его не придушил. Квак почти уверен, что после этого Мин воспользовался бы его телом. Ведь на живую он бы точно не дался. — Без этого мне было еще хуже. Это не значит что сейчас мне не хуево, но было хуже. Тебе тоже было похуй, пока я в это не влез, хотя нет… Тебе не было похуй, и мы оба знаем почему. Квак привстает со своего места, полностью разворачиваясь к парню. Мозг рисует страшные образы за место лица его бывшего друга, и, как иронично, по мнению Джисока такие лица ему подходят больше. – Ты эгоист. Ты мне помогаешь не потому что ты дорожишь нашей дружбой, а потому что всегда мечтал меня выебать. Думал я не видел твои подростковые замашки и то, как ты крал мои вещи? Ты чертов извращенец и если после этого ты наконец от меня отъебешься, то пусть это будет последним, что ты от меня получишь. Квак не думал сознаваться в его поступке, признать, что тебя пытались изнасиловать и ты это помнишь – признать свою слабость перед этим событием. Он хочет сделать хуже, надавить на стыдные грязные секреты и ответить тем, что О так хотел получить. Целовать чужие губы также противно, как и ощущать руки на своем теле. Сынмин отвратителен в каждом своем действии, и это ощущается так сильно и так ярко, что Джисок себя еле сдерживает. Кусается, стараясь сделать как можно больнее. Будь возможность, он откусил бы ему язык, но боится, что из дома живым не выйдет. Поцелуй, если его можно таковым назвать, он не задерживает надолго, просто бы больше он и не вынес. – Ты получил свою награду. Теперь доволен? Мне не нужна твоя помощь, я и так знаю, что это все дерьмо. Сам разберусь со своей жизнью и больше тебя не потревожу. Ноги заплетаются, но выйти из квартиры все же получается. Одежда натягивается по пути, неумело, но хотя бы получается. Он не понимает куда идет, проходя пару улиц, сворачивая наобум, ориентация теряется и Квак медленно скатывается по холодной стене. Липкий пот обдает спину, приступ паники сильно впивается в сердце и душу. Он ощущает, как сильно темнеет в глазах, и рад, что сел. Глаза слипаются раньше, чем весь мир померк в темноту. Джисок передохнет всего немного и дойдет до больницы, ляжет в психиатричку, но обязательно придумает что-то. Он не хочет кончаться вот так. Не сейчас, когда О Сынмин в его мыслях пропадает, заменяясь, наконец, желанием жить. Не тогда, когда он хочет завязать с наркотиками и начать жить действительно с чистого листа.