Встретимся снова?

Хонджун не задумывается, что в его классе у многих уже начинается тот самый период, когда первая любовь, первые бабочки в животе, первые поцелуи и первая печаль. Он в это время пытается тайком достать со дна коробочки оставшиеся капли яблочного сока или съесть бутерброд, который мама с собой в школу положила, на биологии (она всегда четвёртым уроком, и в это время он уже голодный), скрываясь за своей последней партой. Он пишет безобидные, но всё же гадости на стульях и учебниках, всякие глупости, выпрашивает у ребят из начальных классов хлеб из столовой. Он не задумывается и не осознаёт, что, когда просто гуляет по коридорам во время уроков, отпросившись, как всегда, в туалет, заглядывает в чужие классы, если понимает, что там 9Б. Видит – литература – и пыхтит. Непонятно, что он выглядывает там каждый раз, но если смотрит, а у доски Сонхва, – улыбается почему-то. Хва стихи читает. Наверное, Пушкина. Глядит куда-то в стену, прячет ладошки за спиной и нервно перебирает пальцы, рассказывая что-то про любовь. И на него смотреть всегда приятно, и слушать его голос тоже, и дома с ним сидеть и есть шоколадки. Джун зависает, всего лишь одним глазком подглядывая за уроком нелюбимой литературы, пока учительница его не замечает и не прогоняет вон, махнув указкой, как крестом на нечистую силу (Хва рассказывал, что она всегда смотрит всякую мистику по телевизору и ходит в церковь по праздникам). Он не осознаёт, если на перемене краем уха случайно слышит, как одна его одноклассница рассказывает своей лучшей подружке с большим воодушевлением, какой Пак Сонхва из 9Б красивый, то хмурится и глядит в её сторону косо, с презрением. Странно, что Хва так видит кто-то ещё, ведь в основном его не очень любят и считают странным (как и Джун когда-то). Возможно, так из-за заколок, фенечек и разноцветных брекетов – его за это ругали даже учителя, но сдались, потому что Сонхва тоже упрямый. А тут нашлась же девочка с таким специфическим вкусом. Хонджун недоволен, ему не хочется делиться. Чувство есть, но он его не понимает. Он вообще ни о чём не задумывается и не осознаёт ничего, хотя, может быть, и стоило бы. И сидя на своей литературе, разглядывает в учебнике портрет Пушкина, под которым сам недавно написал корявое «главный рэпер страны». Теперь вздыхает и уже не обращает внимания на свою шутку. Только вспоминает нежный голос (что, кстати, очень выделяется на фоне остальных, тоже поломанных, звучащих по школе тут и там), с требуемым, но слегка переигранным выражением перебирающий заученные слова со странички. Любовь, любовь, Хва тогда говорил, как нежно он любил кого-то. В учебнике 8 класса нет этого стиха, обидно. Хонджун морщится. А любовная лирика у него всё же теперь ассоциируется только с Сонхва. Джуну от таких стихотворений уже даже не так странно и неловко. Он просто помнит чудное мгновение, когда слушал из коридора, а Хва нечаянно повернул голову и столкнулся с ним взглядом. Он помнит, как чудесно светились его волосы в тёплом октябрьском луче из окна, как его пухлые губы слегка распахнулись от удивления, когда он увидел его, а потом растянулись в его обычной (а для Джуна – самой очаровательной) улыбке. Он заметил его, подарил кусочек мягкости и снова отвернулся. Всё в Сонхва просто всегда было каким-то по-особенному прекрасным. Согревающим, светлым, странно-клубничным (старший не любит горький шоколад). Он был совершенным и сказочным, Хонджун просто не хотел это признавать. К тому же, он совсем не задумывался о чём-то таком, потому что с детства родители учили его, что ему должны нравиться девочки. Да и Хва, наверное, тоже так учили, так что не было смысла. Было бы ужасно стыдно видеть реакцию отца, если бы Хонджуну нравились мальчики. – Какой же ты маленький и хороший! – Хва пищит, как девчонка, когда сталкивается с Джуном на выходе из кабинета физики. Он сам такой уютный даже в школе, в клетчатой кофточке поверх рубашки, с зелёным рюкзаком на плече, с непослушными волосами и ягодными заколками – тянет младшего за щёчки и солнечно улыбается. – Отстань… – Хонджун растягивает недовольно, но не отталкивает его. – Нет, скажи, ты такой сладкий, потому что ешь много шоколада? – знает, что да, из-за этого тоже. Он просто переживает, чтобы Джун не умер от передозировки тем ужасно сладким голубым лимонадом. По дороге домой Сонхва подставляет своё лицо ещё тёплому солнцу для поцелуев и улыбается ему. Хонджун срывает с ветки желтеющий кленовый листик и вертит его между пальцами. – Скоро холодно… – младший строит грустную мордашку, а Сонхва поворачивается к нему и мотает головой. – Во-первых, ещё не скоро, – хлопает ресницами и надувает губы, – А во-вторых, мы сможем играть в снежки! И тем более, шоколад не будет таять из-за того, что жарко, – и Хонджун в ответ опять улыбается. Подъезд, словно вакуум – здесь кошмарно душно сразу после улицы с нежным ветерком. Эхом возвращаются к слуху шаги, отскакивая от старых зеленоватых стен, и дверь закрывается с хлопком, хоть и осторожным. Сонхва оставляет свою обувь, как обычно, рядом с полкой (ему всё равно уходить потом), и сразу бежит к Джуну в комнату, плюхается на мятую кровать, застеленную утром наспех, и изучает в очередной раз плакаты на стенах. Они разные-разные, с персонажами из игр, фильмов, с музыкантами, которых Хва пока не знает. И так ему всегда интересно, что часами он готов слушать хонджуновы рассказы о самых главных увлечениях. Хонджун потом приходит из кухни с шоколадкой и кружками в руках. Вручает старшему белую с зацензуренным ругательством, себе оставляет с какой-то девушкой из мультфильма. В них чай. Шоколадку он кладёт между ними и чешет затылок. – Как делить будем? – обязательно хочет пополам. – Я чуть-чуть возьму, это ты здесь фанат, – Сонхва отламывает три квадратика, довольный, потому что они уже не растают от жары. А Хонджуну даже как-то обидно. – А ты мне с физикой поможешь? – А я сам её понимаю? – Хва вскидывает брови, жуя сладкое. – Ладно, – Джун задумывается, а потом бормочет, – Русичка задаёт кучи неинтересного читать. Тоже бесит блин… – Да что ты, – хмурится и щурит глаза, всем своим видом намекая на то, что Джун лишнее сказал. Но на самом деле, он никогда не обижается. Он сам прекрасно знает, как порой может раздражать её чрезмерная зацикленность на своих предметах. Собственно, он поэтому всегда читает летнюю литературу, ему просто приходится. Но он любит её как домашнюю. У неё всегда самые вкусные пироги с сухофруктами, и носки, связанные ею, всегда самые тёплые. – Ой, извини… – бросает неловко, и кончики ушей розовеют. Они сейчас пьют чай, а потом Хонджун тихонько включает музыку. Они ещё говорят обо всяком, и Хва снова засыпает на мягкой подушке, которая уже пропиталась запахом его шампуня (Хонджуну всегда приятнее засыпать по ночам, потому что он любит его волосы). Джун разглядывает его и разом понимает всё и не понимает ничего. Спящее лицо Сонхва мягкое. Он ловит себя на том, что и вправду рассматривает. Почему-то ужасно хочется к нему прикоснуться. Может быть, поправить волосы, шепнуть что-то милое на ушко. С ним хочется всегда быть рядом и не делиться им с той одноклассницей (Хонджун ведь лучше, да?). Его просто хочется трогать и гладить по щекам, чаще видеть разноцветную из-за брекетов улыбку. Джун не знает, что это такое, Хва не может нравиться ему в таком плане. Но он такой очаровательный и какой-то слишком драгоценный. И почему-то всё же нравится.