Встретимся снова?

Это лето было самым тоскливым. Самым одиноким, чужим и каким-то не летним совсем. В деревне хоть и было весело иногда, тепло и солнечно, но солнце там какое-то совсем не такое. И никто не смотрел на Джуна разочарованно за растаявшие в рюкзаке шоколадки с мармеладками внутри, беспокоясь о красивых квадратиках, никто не сидел рядом, разрисовывая в книжке-раскраске цветочки, никто не бухтел так из-за жары, и подушка здесь пахла совсем не так. Не было такой же скрипучей качели, как дома у подъезда, и лавочки с осыпавшейся краской, не было карамельного чая и учебников на столе. А ещё во всей деревне совсем ни у кого не было ягодных заколок и цветных брекетов (и такой же яркой улыбки). Выходить в сеть Хонджун старался реже (да и интернет ловил плохо, особенно на кровати в его временной комнате). Он получал иногда сообщения от Сонхва и отвечал на них, стоя у окна в три часа ночи. И по началу, в июне, с ним всё ещё хотелось говорить, говорить, говорить, совершенно не останавливаясь, перепрыгивая с темы на тему и возвращаясь обратно. Говорить о самом глупом и самом важном, о том, что всегда лежит сверху, и том, что спрятано в самых дальних и укромных глубинках их мальчишеских сердец. А в деревне все совсем другие, и разговоров таких они не понимают. Общаясь с ними каждый день, Джун и сам как-то отвык. И думалось о Сонхва уже не так часто, не так много и не так грустно. Думалось больше, почему эти мимолётные чувства у него вообще возникли. В конце августа он попрощался с дедушкой и мама с папой забрали его обратно домой. Всегда ужасно раздражало покупать новую школьную форму. Первое сентября мало отличается от лета. Всë ещё такое же зелёное и цветное, как и в предыдущие три месяца, под лучами солнца всё ещё жарко даже утром. Лишь кое-где начинают желтеть листики на деревьях с последних дней каникул. И теперь, на линейке, всё напоминает о майском звонке. Хонджун пробегается взглядом по ученикам – некоторых, старших, уже не было; некоторых, младших, стало больше (в кучке стоят ничего пока не понимающие новые дети, которым только предстоит пройти весь путь здесь). Пробегается обратно, так и не разглядывая никого особо. Почти все уставшие и в школу не хотят. Почему-то он задерживается на 9Б рядом с собой, но потом понимает, что ничего ценного там он уже не найдёт. Там уже не те. Он сам в девятом теперь. Метнулся к единственному десятому. Видимо, об этом попросило его подсознание. А может, это сам Джун просто не хочет признаваться в этом самому себе. Он ожидает уколоться, не встретив среди десятиклассников той самой улыбки, чудесной и согревающей ещё этой же зимой. А один лишь взгляд меняет мир и мысли. Хонджун замирает, встретившись глазами с теми глубокими и тёмными, необъятными, восхитительными (такими до боли красивыми и почему-то ужасно родными). Он набирает в себя воздух, пока он давить в груди не начинает, и боится выдохнуть. Стоит всю линейку не свой, а Сонхва ему оттуда улыбается, стоит лишь взглянуть мельком. И ничего Джуна уже не волнует. Все позже расходятся по своим занятиям, на первые уроки, а Хонджун в себе держать уже ничего не может (и не хочет, всё вернулось), срывается, хватает Хва за руку и из толпы вытягивает. Смотрит на него пристально, игрушечно сердито. Слёзы прячутся в ресницах, но не падают. Он легонько ударяет старшего в плечо и восклицает, хоть дрожащий голос и выдаёт все истинные чувства. – Почему ты здесь! – вырывается из него звонко и совсем искренне. – Всё поменялось в последний момент, и я… – Сонхва стихает. Улыбается ему, немножко сверху вниз, так мягко, по-прежнему, по-своему. – Почему ты не сказал ничего?! – снова содрогнулся, – Я же уже думал, что всё! Дурак! – Мне без тебя плохо, Хонджун, – совсем тихо, как что-то очень-очень секретное (так и есть), словно боясь, что кто-то ещё его может услышать. Так, как правильно, – Я соскучился. – Сонхва! – он не успевает толком ничего разборчивого сказать, налетает на него, хватается, обнимает крепко-крепко. Сам. И Хва от этого согревается. Джун чувствует себя так, словно в отчаянии. Сгребает старшего в свои объятия, сцепив руки у того за спиной. Отлепиться отказывается напрочь. Сонхва знает, что Хонджун слишком милый для того, чтобы обижаться по-настоящему, в ответ он нежно, приятно обвивает младшего своими руками и поглаживает по бокам. У Хонджуна мурашки от его прикосновения сквозь школьную ткань. Хва потом берёт в ладони его лицо-солнышко, без слов просит взглянуть в глаза ещё раз (не может не улыбаться ему), оставляет короткий, быстрый, срочный бесцветный отпечаток своих губ где-то у него на лбу. Джун на лицо невозмутимый, но внутри он тает, так хорошо это было. Поцелуй Сонхва ощущается бабочками в животе, пробуждает воздушное и такое похожее на любовные стихи. Самому хочется к нему потянуться, залюбить, зацеловать (нет, не сейчас; никогда? Но вот же он, Хва, перед ним), хочется говорить ему обо всём снова и снова. Рассказать о лете, о прогулках, о книгах, которые он прочитал (он правда их читал), миллион раз напомнить, что Хва дурак, раз не сказал, что остаётся, признаться, что скучал адски, во всём признаться. Он ведь остался его ждать. И Хонджун понял, что так и должно быть. Что думалось ему о Сонхва совсем не зря, и чувства эти не такие уж и мимолётные (они только с новой силой разгорелись), тот их своими глазами красивыми в один момент вернул. Что Сонхва (с его заколками и фенечками, улыбкой и постоянным сюсюканьем) ему всё-таки никто не сможет заменить.