Глубина прогиба

Мы сидели в беседке. Вечер был прохладным и Антон, как обычно, жался ко мне, и я накинул плед нам на плечи. Последние дни были слишком хорошими, чтобы не ждать подвоха. Слишком много нежности, слишком много тепла. Я знал, что рано или поздно придется возвращаться к реальности. Антон сидел, прижавшись к моему боку, и что-то рисовал в своем блокноте. Его пальцы, еще недавно такие неуверенные, теперь двигались легко и свободно. Он изменился. Не только телом — хотя живот стал круглее, бедра шире, а я ловил себя на мысли, что мне это нравится даже больше, чем задуманная изначально форма. Он изменился внутри. Перестал вздрагивать от каждого моего движения. Начал улыбаться. Доверять. И сейчас мне предстояло это доверие проверить. — Тош, — я положил руку ему на колено, чувствуя, как он сразу замер, уловив тон. — Отложи блокнот. Нам нужно поговорить. Он послушно закрыл его, поднял на меня глаза. В них мелькнула тень тревоги, но он уже научился не паниковать раньше времени. — Что-то случилось? — спросил он тихо. Я выдохнул. Лучше сразу расставить всё по своим местам. — Ты знаешь, что я не люблю применять наказания. Я предпочитаю, чтобы ты сам понимал, когда и что делаешь не так. Но в прошлый раз... ты перешел границу, Антон. Ты знаешь какую. Он опустил голову. Я видел, как напряглись его плечи. В прошлый раз, когда у меня был завал на работе и я не мог следить за ним, он тайком заказывал фастфуд. Много. Каждый день. А я был так занят, что заметил не сразу. А когда заметил — было уже поздно. Антон растолстел. Сильно. Живот, который я так любил, стал совсем огромным , бока нависали над резинкой штанов, появился второй подбородок. Это было уже не то милое пухлое тело, которое я хотел сформировать. Это была распущенность. И я должен был на нее ответить. — Я помню, — прошептал он. — Я был не прав. — Был, — согласился я. — И я принял решение, которое тебе хорошо и давненько известно. Через два дня ты едешь в лагерь похудения. На месяц. Он поднял голову, и в глазах мелькнул ужас. — На месяц? — голос сел. — Но я... хозяин, я... — Ты поедешь, — сказал я твердо. — Это не обсуждается. Ты растолстел, Антон. Не потому, что я тебя кормил. А потому, что ты тайком жрал, что хотел, когда меня не было рядом. Ты нарушил мое доверие. И теперь ты будешь исправлять это там, где тебе не удастся схитрить. Он молчал, глядя на меня. Его лицо побледнело, губы дрожали, но он не плакал. Не умолял. Это было... правильно. Я бы простил ему слезы, но эта сдержанность была ценнее. — Вы сами говорили, — начал он тихо, — что я должен учиться нести ответственность за свои поступки. — Он помолчал. — Я поеду. Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Я не хотел его отпускать. Но если сейчас дать слабину — все, чему я его учил, потеряет смысл. — Хорошо, — я погладил его по щеке. — Умница. Он прикрыл глаза, прижимаясь к моей ладони. А потом вдруг, словно приняв какое-то решение, выпрямился, повернулся ко мне всем телом и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде было что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел. Не страх, не покорность. Решимость. — Алексей Сергеевич, — начал он, и голос его был ровным, хотя я видел, как дрожат пальцы, сжимающие край пледа. — Я хочу попросить у вас разрешения. — Говори, — я насторожился, но виду не подал. Он сглотнул. Краска залила щеки, но он не отвел взгляд. — я ... я хочу называть вас хозяином. Я замер. Он понял это по-своему и заторопился, слова посыпались, спотыкаясь друг о друга: — Я знаю, вы не любите это слово. Вы говорили, что мы равны. Но я... — он запнулся, глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Я не считаю себя равным вам. Вы сделали для меня больше, чем кто-либо. Вы дали мне дом, заботу, научили меня не ненавидеть себя. Я... я хочу, чтобы вы знали, как я ценю это. Вы мой хозяин. Не потому что вы купили меня. А потому что своим примером показали каким на самом деле должен быть в первую очередь мужчина и хозяин. И вы своими действиями показали мне что называть кого то хозяином бывает не страшно, бывает не по принуждению или от страха наказания, а по собственному желанию. Признаюсь, раньше это слово у меня тоже асоциировалось со страхом и болью. Тот, кого я называл господином... он бил меня. Пользовал. А потом выбросил, когда нашел кого-то получше. Он замолчал. Я видел, как дрожат его ресницы, как он борется с собой, чтобы не расплакаться. — А теперь, — он сглотнул, провел ладонью по щеке, стирая непрошеную слезу. — А теперь это слово для меня о другом. О том, что я... в безопасности. О том, что есть тот, кто... кто позаботится. Он поднял на меня глаза, наконец решившись, и в них было столько робости, столько надежды, что у меня сжалось сердце. — Вы мой хозяин, — выдохнул он еле слышно. — Не потому что купили. А потому что... потому что я сам так хочу. Потому что вы сделали меня тем, кто я есть. Потому что вы смотрите на меня и не отворачиваетесь. Потому что вы... — он запнулся, опуская глаза, и добавил совсем тихо: — Потому что вы любите моё тело. Даже когда я стал большим. Даже когда я провинился. Вы все равно... вы все равно меня принимаете. Любого. За мои провинности любой другой хозяин, которых я знал до вас, меня бы избил и выкинул обратно, не желая возиться. Вы не только не били меня вы даже голоса на меня не повышали, хозяин. Он замолчал. Плечи его дрожали, пальцы все еще сжимали плед, но он держался. Не плакал. Только смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. — Вы позаботитесь? — спросил он еле слышно. — Хозяин? Он замолчал. Я смотрел на него и чувствовал, как что-то переворачивается у меня в груди. Он вырос. Не телом — хотя и телом тоже. Он вырос внутри. Из затравленного зверька, который боялся лишний раз поднять глаза, в человека, который может прийти и сказать такое. Открыто. Честно. Без стыда. — Антон, — я взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Ты уверен? — Да, — выдохнул он. — Я никогда ни в чем не был так уверен. Я посмотрел в его глаза. Изумрудные, чистые, полные такого доверия, что у меня перехватило дыхание. — Тогда... — я коснулся губами его лба. — Хорошо. Я принимаю. Он выдохнул с таким облегчением, будто всю жизнь ждал этого разрешения. Прижался ко мне, пряча лицо у меня на груди, и я чувствовал, как бьется его сердце — быстро, но ровно. Без паники. — Спасибо, — прошептал он куда-то в мою футболку. — Спасибо, хозяин. Слово прозвучало непривычно, но... правильно. Не унизительно, не горько. Правильно. Я гладил его по спине, давая время успокоиться. Потом, когда дыхание выровнялось, я отстранился и взял его за подбородок, поднимая вверх и заставляя посмотреть мне в глаза. — А теперь слушай меня внимательно. Ты едешь в лагерь. На месяц. И тебе нужно знать, что там будет. Он кивнул, напрягаясь. — Я буду приезжать туда четыре раза в неделю, — сказал я. — Проводить растяжку. Не только для тебя. Для нескольких парней, чьи хозяева записали их ко мне. Так что я буду тебя видеть. Но это не значит, что тебе будет поблажка. Наоборот. Я видел, как в его глазах мелькнула надежда, а потом испарилась. — Кроме растяжки, я записал тебя на уколы озонотерапии и антицеллюлитный массаж. Три раза в неделю. Будет больно. Но это поможет тебе быстрее вернуть форму. Ты понял? — Понял, хозяин, — голос его дрогнул, но он держался. — Режим там жесткий. Подъем в шесть. Тренировки — до изнеможения. Кардио, кроссфит, силовые. Питание — минимальное. Никаких сладостей. Никаких добавок. Ты понял? — Да, хозяин. — И еще. Там, как и везде, за проступки и лень порют. Но, — я взял его за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза,снова, — я очень сильно люблю твою попку. Поэтому твой личный тренер будет докладывать мне о тебе все. Каждый день. Каждую твою провинность. Каждую минуту лени. Я все это запишу. И когда ты вернешься, за все твои капризы в лагере твой хозяин лично тебя накажет. Ты меня понял? Он побледнел еще больше, но кивнул. — Я понял, хозяин. — В лагере, мой хороший, — я смягчил голос, — ну, я думаю, тебя там так будут гонять, что у тебя сил не будет, чтобы подумать об этом. Но я все равно скажу. Этот месяц мы терпим вместе. Без секса. Ни ты, ни я, как твой хозяин, себя удовлетворять не будем. Я буду ждать возвращения своего любимого раба. Он сглотнул. В его глазах плескалось что-то сложное — страх, благодарность, желание. — Я... я постараюсь быть хорошим, хозяин. — Знаю, — я погладил его по щеке. — Я в тебя верю. Я замолчал, давая ему время переварить услышанное. Он сидел, опустив голову, и я видел, как он борется с собой. Но он держался. Не плакал. Не просил передумать. Мой хороший мальчик. Потом я вспомнил, что хотел спросить. — И еще одно, — сказал я. — Я хочу у тебя спросить. Хочется тебе заняться сексом еще раз? Перед отъездом? Он поднял голову так резко, что я услышал, как хрустнула шея. Его глаза расширились, щеки вспыхнули. — Я... — голос его сел. — Я могу? — Я спрашиваю, хочешь ли ты, — поправил я. — Это не подарок и не наказание. Это твой выбор. Месяц без секса — это долго. Если хочешь, ещё раз насладиться интимом до отъезда — скажи. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах разгорается что-то знакомое. Желание. Стыдливое, но такое сильное. — Да, — выдохнул он. — Да, хозяин. Я хочу. Я улыбнулся и притянул его к себе. — Тогда пошли в дом. У нас вся ночь впереди. Он прижался ко мне, дрожа всем телом, но я знал — это не страх. Это предвкушение. — Спасибо, хозяин, — прошептал он мне в плечо. Я поцеловал его в макушку. — Не за что, малыш. Пойдем. Я хочу запомнить тебя таким, какой ты есть. До того, как лагерь сделает тебя другим. Мы поднялись и пошли в дом. Луна светила нам в спины, и я чувствовал его руку в своей — теплую, доверчивую, мою. На месяц я его отпускал. Но он знал, и я знал — он вернется.