Глубина прогиба

Разбудил его не звук будильника доносящийся из динамиков в коридоре и не свет — разбудила боль. Антон открыл глаза и понял, что уже не спит несколько минут, просто лежит, боясь пошевелиться. Потому что каждое движение отзывалось. Он чуть повёл плечом — и низ живота откликнулся тупой, ноющей пульсацией. Попробовал согнуть ногу в колене — задняя поверхность бедра заныла так, будто там растянули сухожилие. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серый потолок. За окном было темно. Сосны шумели ровно, без ветра — тяжело, как дышит большой зверь. Антон медленно, очень медленно сел. Живот качнулся вперёд и повис — мягкий, горячий, тяжёлый. Он опустил взгляд и увидел его: белая футболка задралась во сне, и живот лежал на резинке трусов, нависая. Кожа была бледной, с красноватыми полосами там, где резинка врезалась в бока. Он провёл ладонью — живот был тёплым, чуть влажным. И под ладонью, глубоко, чувствовалось ровное гудение: мышцы. Они болели. Значит, работали. Он спустил ноги с кровати. Пол был холодным — кафель. Ступни привыкли за секунду. Он встал. И чуть не упал. Ноги подкосились — не сразу, а через пару секунд, когда вес тела полностью перешёл на них. Бёдра дрожали мелкой, противной дрожью. Икры горели. Он ухватился за спинку кровати, постоял, давая телу привыкнуть. Живот пульсировал в такт сердцу. В дверь постучали — коротко, два раза. — Выходи, — голос Павла. — Завтрак через двадцать минут. А сейчас на весы. Антон натянул шорты — ткань натянулась на бёдрах, и он увидел, как жир перекатывается под тканью, когда он застёгивает пуговицу. Футболку надел с трудом: поднял руки — и живот вывалился вперёд, обнажив полосу кожи между резинкой шорт и тканью. Он быстро опустил руки, одёрнул футболку. В коридоре горел неяркий свет. Антон шёл медленно, потому что быстро не мог. Каждый шаг отдавался в ягодицах — они болели после вчерашнего массажа, после приседаний. Жир на них — мягкий, тяжёлый — перекатывался при ходьбе, и он чувствовал это. Каждую складку. Каждую ямочку целлюлита. В приёмной пахло цитрусами и хлоркой. Павел стоял у весов, планшет в руках, перчатки на руках — чёрные, обтягивающие, как вторая кожа. — Раздевайся. Антон стянул футболку. Шорты снял, оставшись в трусах — чёрных, широких, которые он специально купил перед лагерем, потому что обычные врезались в живот. Трусы держались на бёдрах, чуть ниже пупка. Живот нависал над ними, закрывая резинку почти полностью. Он ступил на весы. Платформа качнулась. Стрелка дёрнулась, замерла. — Сто двадцать три и восемьсот, — сказал Павел. — Минус двести граммов. Антон посмотрел на цифры. Двести граммов. Пачка масла. Глоток воды. Ничто. — К росту метр восемьдесят девять, — Павел записывал. — Индекс массы тела — тридцать четыре и шесть. Ожирение второй степени. Жир в основном внизу живота, боках, ягодицах, внутренней поверхности бёдер. — Он поднял глаза. — Это плохо и хорошо. Плохо — потому что оттуда жир уходит медленнее всего. Хорошо — потому что если заставишь его уйти, он не вернётся. Антон кивнул. Он не знал, что сказать. — Становись к стене. Ростомер. Он встал спиной к стене. Павел приложил планку к макушке — лёгкое прикосновение. — Сто восемьдесят девять. Не изменился. Антон усмехнулся про себя. За сутки не вырастают. — Иди завтракать. Через час — бассейн. Сегодня групповая аквааэробика. В столовой было пусто. Только трое парней за дальним столом — те, с кем он будет заниматься. Они ели молча, не глядя друг на друга. Антон сел за свой столик. Перед ним уже стояла тарелка: овсянка на воде — жидкая, серая, без соли и сахара. Рядом — кружка зелёного чая и одно яйцо всмятку. Он взял ложку. Овсянка скользнула в рот — пресная, склизкая, почти безвкусная. Желудок сжался. Организм требовал жира, сахара, калорий — всего того, чем его кормили месяцами. Но Антон жевал. Медленно. Сосредоточенно. Он смотрел на овсянку и думал о вчерашнем ужине: куриная грудка, гречка, овощи. И о завтраке сегодня. И о том, что так будет всегда. Дни, недели, может быть, месяцы — пресная еда, пустой желудок, постоянное чувство голода, которое надо терпеть. Он доел. Выпил чай. Встал. Тело болело, но уже не так остро, как утром. Боль стала привычной. Фоновой. Как шум в ушах, на который перестаёшь обращать внимание. В раздевалке пахло хлоркой и сыростью. Антон снял шорты, футболку, надел плавки — чёрные, короткие, открывающие бёдра почти до паха. Он посмотрел на себя в большое зеркало во весь рост и замер. Он видел это тело каждый день. Но сейчас — при холодном люминесцентном свете — оно выглядело чужим. Плечи широкие, но мягкие, без рельефа. Грудь — не плоская, как у мужчины, а налившаяся, с отчётливыми складками под сосками. Живот — главное, что он ненавидел. Круглый, плотный, но не упругий — мягкий, податливый, с глубоким пупком, который смотрел не вперёд, а чуть вниз. Бока — два мягких валика, которые нависали над резинкой плавок. Бёдра широкие, с целлюлитом — ямочки, бугорки, кожа не гладкая, а рябая, как апельсиновая корка. Ягодицы тяжёлые, округлые, с отчётливой складкой под каждой. Он повернулся боком. Живот выступал вперёд сантиметров на пятнадцать. Может, больше. Он не измерял. Антон провёл ладонью по животу — медленно, сверху вниз. Кожа была тёплой, гладкой. Под пальцами — жир. Мягкий, плотный, живой. Он нажал — палец ушёл в плоть на сантиметр, два. Он убрал руку. — Ты уйдёшь, — сказал он зеркалу. — Я заставлю. Он повернулся и пошёл в бассейн. Вода была прохладной — градусов двадцать. Антон спустился по лестнице, ступенька за ступенькой. Вода поднялась до щиколоток — холодно. До колен — терпимо. До пояса — он почувствовал, как тело становится легче, как вес уходит, как позвоночник выпрямляется. Вода дошла до груди. Он остановился. Живот всплыл — вода вытолкнула его вверх, и он стал ещё заметнее, круглый, как мяч, блестящий от влаги. Антон опустил глаза и увидел его — белый, натянутый, с каплями воды, стекающими по складкам. Он отвернулся. В бассейне уже были трое. Павел стоял на бортике, палочка на запястье. — Заходите в круг. Начинаем. Они встали в круг по грудь в воде. Антон оказался между высоким парнем с огромным животом — тот весил, наверное, под сто пятьдесят — и молодым, лет восемнадцати, с рыхлым, обвисшим телом, которое когда-то было стройным. — Разминка. Ходьба на месте. Сто шагов. Колени выше. Живот втянуть. Антон начал шагать. Вода сопротивлялась — каждое движение требовало в два-три раза больше усилий, чем на суше. Он поднимал колено — вода давила на ногу снизу, замедляла. Он опускал — вода толкала вверх, заставляла мышцы работать на удержание. Живот. Он пытался втянуть его — напряг пресс, и сразу почувствовал боль. Вчерашние скручивания, сегодняшнее утреннее жжение — живот вспыхнул, как будто туда воткнули раскалённую спицу. Но он держал. Живот чуть подтянулся — не сильно, но он перестал болтаться. — Дышим носом. Выдох в воду. Антон выдохнул — пузыри пошли изо рта, защекотали подбородок. — Тридцать, тридцать один, — Павел ходил по бортику, смотрел на каждого. — Выше колени. Ты, — он указал на Антона, — живот провис. Втяни. Антон напрягся сильнее. Живот вспыхнул с новой силой. Боль пошла вниз, к паху, к внутренним органам. Он заскрипел зубами, но держал. — Пятьдесят, пятьдесят один… Ноги начали тяжелеть. Он чувствовал, как жир на бёдрах — мягкий, плотный — перекатывается при каждом шаге, как он мешает, создаёт инерцию. — Восемьдесят, восемьдесят один… Он шагал. Вода бурлила вокруг. Пот смешивался с водой, стекал по лицу. Лёгкие работали ровно, глубоко. — Сто. Отлично. Теперь — махи ногами в стороны. Держаться за бортик. Пятьдесят раз каждой ногой. Антон развернулся, взялся руками за край бассейна. Плитка была холодной, шершавой. Он поднял правую ногу в сторону — вода сопротивлялась, держала. Он отвёл ногу максимально широко — до угла градусов семьдесят, не больше. Жир на бедре — внутренняя сторона, где кожа особенно нежная — перекатился, натянулся. — Шире, — Павел подошёл, палочкой коснулся его бедра. — До девяноста градусов. Растягивай жир. Антон попробовал шире. Нога дрогнула, заболела в паху. Жир на внутренней стороне бедра — мягкий, податливый — упёрся сам в себя, не пуская дальше. — Не получается, — выдохнул он. — Получится. Не сегодня — завтра. Но сегодня ты должен попробовать. Ещё. Антон напрягся, отвёл ногу ещё на пару сантиметров. Боль в паху стала острой, режущей. Он замер, подышал. — Хорошо. Теперь махи. Пятьдесят. Начали. Он начал махать. Нога ходила в сторону-обратно, в сторону-обратно. Вода бурлила, брызги летели в лицо. Жир на бедре колыхался — он видел это, даже не глядя. Чувствовал, как каждый мах отдаётся в ягодице, в пояснице. — Двадцать, двадцать один… Нога устала. Не нога — мышцы. Глубоко, под слоем жира, горели приводящие мышцы — те, которые сводят ноги вместе. Они никогда не работали так интенсивно. Антон чувствовал каждое волокно. — Тридцать, тридцать один… Он махал. Медленнее, чем в начале, но махал. Жир на бедре разогрелся — он чувствовал его тепло, его пульсацию. — Сорок, сорок один… Он не думал о счёте. Только о движении. Только о том, чтобы не остановиться. — Пятьдесят. Смена ноги. Он опустил правую ногу — она дрожала, мелко, противно. Поднял левую. Левая была слабее — он знал это. Жира на левом бедре было столько же, но мышцы — менее развитые. — Начали. Он махал. С первого же движения понял, что левая нога сдаст быстрее. Она дрожала уже на десятом махе. На двадцатом — он почувствовал, как сводит мышцу в паху. — Тридцать, — голос Павла. — Не сбавляй. Антон заскрипел зубами. Он махал, чувствуя, как жир на левом бедре — мягкий, тяжёлый — перекатывается при каждом движении, как он тянет ногу вниз, мешает, сопротивляется. — Сорок, сорок один… Он не остановился. Не мог. — Пятьдесят. Отдых — тридцать секунд. Антон повис на бортике, тяжело дыша. Ноги дрожали. Живот пульсировал. Он опустил взгляд — живот лежал на воде, белый, блестящий, с каплями, стекающими по складкам. — Бег на месте. Двести шагов. Пятками касаемся ягодиц. Начали. Антон побежал. Вода забурлила вокруг него, как в джакузи. Он старался достать пяткой до ягодицы — сначала получалось, потом ноги начали тяжелеть, и пятка поднималась всё ниже, касаясь только задней поверхности бедра. — Выше, — Павел подошёл, палочкой коснулся его икры. — Касаемся ягодиц. Жир не должен мешать. Антон напрягся, поднял ногу выше. Пятка коснулась ягодицы — мягко, через слой жира. Он чувствовал, как ягодица — мягкая, тяжёлая — сжимается при ударе. — Пятьдесят, пятьдесят один… Он бежал. Живот колыхался — вверх-вниз, вверх-вниз, шлёпая по воде. Он чувствовал его тяжесть, его инерцию. Каждый шаг требовал усилий — не только чтобы поднять ногу, но и чтобы удержать живот от болтанки. — Сто, сто один… Лёгкие горели. Воздуха не хватало. Он дышал ртом — носом не успевал. — Сто пятьдесят, сто пятьдесят один… Ноги стали ватными. Он бежал, но не чувствовал их — только жжение в бёдрах, в ягодицах, в икрах. — Двести. Отлично. Отдых — тридцать секунд. Антон повис на бортике. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие хватали воздух, как рыба, выброшенная на берег. Пот смешивался с водой, заливал глаза. Он закрыл глаза, пережидая. — Прыжки вверх. Сто раз. Из воды — максимально высоко. Начали. Антон согнул ноги, оттолкнулся — и выпрыгнул из воды. Сантиметров на десять, не больше. Живот шлёпнул по воде, когда он падал обратно. Он оттолкнулся снова. — Пять, шесть, семь… Вода не пускала. Она была плотной, вязкой, она гасила импульс. Каждый прыжок требовал огромных усилий — не только от ног, но и от корпуса. Антон чувствовал, как работают бёдра — передняя поверхность, где жира было меньше всего, и задняя, где его было много. Как напрягаются ягодицы — тяжёлые, мягкие, но мощные. — Двадцать, двадцать один… Ноги начали дрожать. Не от усталости — от перенапряжения. Каждое мышечное волокно работало на пределе. — Сорок, сорок один… Антон прыгал, не глядя. Он чувствовал, как с каждым прыжком внизу живота — там, где складка нависала над плавками — что-то жжёт. Жир. Он горел. Буквально — он чувствовал жар, исходящий изнутри. — Шестьдесят, шестьдесят один… Он начал задыхаться. Не от бега — от прыжков. Ритм сбился. Он прыгал, хватая ртом воздух, и вода попадала в рот, в нос, он кашлял, но не останавливался. — Восемьдесят, восемьдесят один… — Десять осталось. Не сбавляй. Выше. Антон собрал остатки сил. Он представил, что под ногами — не вода, а земля. Что он прыгает вверх, к небу. Он оттолкнулся — сильнее, чем когда-либо. Вылетел из воды по грудь. Увидел на секунду свои ноги, живот, грудь — и упал обратно. — Девяносто пять, девяносто шесть… Последние пять прыжков он сделал на чистом упрямстве. Девяносто семь — ноги подкосились, но он выпрыгнул. Девяносто восемь — жир на животе вспыхнул острой болью. Девяносто девять — он закричал. Сто — упал в воду и повис на бортике, не в силах пошевелиться. Павел подошёл, протянул бутылку. — Пей. Пять минут отдыха. Потом плавание. Антон пил маленькими глотками. Вода была тёплой, безвкусной. Тело дрожало — не от холода, от усталости. Живот пульсировал. Он положил ладонь на него — горячий, напряжённый, живой. — Плавание. Кроль. Двести метров. Без остановок. Начали. Антон оттолкнулся от бортика и поплыл. Первые пятьдесят метров — нормально. Руки работали, ноги работали, он дышал в ритме: вдох на три гребка, выдох в воду. Но уже на шестидесятом метре он почувствовал, как тяжелеют руки. Не мышцы — жир. Жир на груди, на боках, на спине — он создавал сопротивление, он мешал скользить в воде. Семьдесят метров. Антон чувствовал, как живот тянет вниз — это была не метафора. Жирный живот, мягкий и тяжёлый, работал как якорь. Ноги тонули, тело выгибалось дугой, и ему приходилось тратить дополнительные усилия, чтобы держаться на воде. Восемьдесят метров. Дыхание сбилось. Он начал захлёбываться — вода попадала в рот на вдохе, он кашлял, но не останавливался. Плыл, работая одними руками, потому что ноги уже почти не двигались. Девяносто метров. Он ударился головой о бортик — не рассчитал поворот. Всплыл, оттолкнулся, поплыл дальше. Сто метров. Половина. Сто двадцать. Руки онемели. Он не чувствовал их — только жжение в плечах, в груди, под лопатками. Сто пятьдесят. Он закрыл глаза и плыл на ощупь, боясь открыть — увидеть, как далеко ещё. Сто семьдесят. Лёгкие горели. Он дышал через раз, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Сто восемьдесят. Он понял, что может не доплыть. Не утонет — схватится за бортик, отдышится. Но не доплывёт. Не выполнит. Сто девяносто. Он собрал всё, что осталось. Каждый гребок — через боль. Каждый вдох — через спазм в горле. Двести. Рука коснулась плитки. Он остановился, повис на бортике, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном. Кашель душил его, он кашлял, выплёвывая воду, и не мог остановиться. Павел стоял на бортике, смотрел на секундомер. — Четыре минуты пятнадцать секунд. На пять секунд хуже, чем вчера. Ты устал. Это нормально. Завтра будет лучше. Антон не ответил. Он не мог говорить. — Выходим. Через час — зал. Антон сидел на скамейке в раздевалке, свесив ноги. Он не переодевался — просто сидел, смотрел в одну точку. Тело гудело. Каждая мышца, каждый сустав, каждый сантиметр кожи напоминали о себе. Он посмотрел на свои ноги. Бёдра — широкие, мягкие, с отчётливым целлюлитом. Колени — опухшие, красные. Икры — напряжённые, твёрдые, как камень. Он медленно, очень медленно встал. Пошёл в душ. Вода — тёплая, почти горячая — потекла по телу, и он застонал от облегчения. Тепло разогнало боль, расслабило мышцы. Он стоял под душем десять минут, пятнадцать, пока Павел не постучал в дверь. — Выходи. Через пятнадцать минут зал. В тренажёрном зале пахло металлом, резиной и чужим потом. Павел уже ждал у стойки со штангой. На полу лежали блины — синие, красные, чёрные. — Сегодня — ноги и спина. Начнём с приседаний. Вес — двадцать лограммов. Четыре подхода по десять раз. Хозяин велел жалеть тебя, и начинать с малого веса, но добивать в подходах. Начал. Антон подошёл к штанге. Положил гриф на плечи — металл вдавился в трапеции, и он почувствовал знакомую тяжесть. Но тяжесть была не только от штанги. Двадцать килограммов — это немного. Но плюс его собственное тело — сто двадцать три. Итого — сто сорок три килограмма, которые должны были удержать ноги. Он присел. Первое приседание — медленно, неуклюже. Живот упёрся в бёдра, когда он опустился примерно до угла в сто двадцать градусов. Дальше не пускал. — Глубже, — Павел стоял сзади, палочкой коснулся поясницы. — До прямого угла в коленях. Антон попробовал. Опустился ещё на пару сантиметров — живот вдавился в бёдра, мягкая плоть сжалась, и он почувствовал, как что-то внутри — внутренние органы, наверное — сместилось, сжалось. — Ещё. Он опустился ниже. Колени согнулись до девяноста градусов. Живот лежал на бёдрах — мягкий, податливый, но мешающий. Он чувствовал, как жир расплющивается, как растягивается кожа. — Зафиксируй. Теперь вверх. Он выпрямился. Ноги дрожали. Живот отлип от бёдер, вернулся на место — круглый, тяжёлый. — Второй подход. Он присел снова. Глубже. Ещё глубже. Живот снова расплющился, и он почувствовал, как работает пресс — глубоко, под слоем жира, мышцы напряглись, удерживая корпус. — Третий. Четвёртый. К четвёртому подходу ноги тряслись так, что он боялся упасть. Каждое приседание давалось с боем — он опускался, замирал на секунду на дне, чувствуя, как жир на бёдрах распирает кожу, и выпрямлялся, дрожа, как студень. — Всё. Молодец. Следующее — становая тяга. Вес — тот же. Три подхода по двенадцать. Антон подошёл к штанге на полу. Наклонился — живот сразу вывалился вперёд, натягивая футболку. Он взял гриф хватом сверху, ноги на ширине плеч, спина прямая. — Тяни. Он потянул. Штанга оторвалась от пола — медленно, тяжело. Он выпрямился, чувствуя, как работают ноги — бёдра, ягодицы, — и спина — широчайшие, трапеции, разгибатели. — Опускай. Он опустил штангу, коснулся блинами пола, снова потянул. На втором подходе спина начала ныть — не острая боль, а тупая, ноющая, в пояснице. Павел подошёл, положил руку на поясницу. — Спина прямая. Не округляй. Живот не должен провисать — напряги пресс. Антон напряг живот. Жир — мягкий, податливый — чуть подтянулся. Боль в пояснице утихла. Он сделал три подхода. Тяжело, с дрожью в коленях, с потом на лбу — но сделал. — Тяга штанги в наклоне к поясу. Три по десять. Вес — тридцать. Антон взял штангу весом тридцать килограммов. Наклонился — корпус почти параллельно полу, спина прямая, живот повис вниз, к полу. Он подтянул штангу к поясу — локти прижаты к корпусу, лопатки сведены. — Чувствуешь, как работают мышцы спины? — спросил Павел. Антон чувствовал. Широчайшие — под слоем жира, под лопатками — сокращались, разгибались, сокращались. Жир на спине — мягкие валики по бокам — колыхался при каждом движении. — Десять. Отдых. Второй подход. Он сделал три подхода. Последние два повторения в каждом подходе давались с трудом — руки дрожали, спина горела, но он тянул. — Гиперэкстензия. Четыре по пятнадцать. Вес тела. Антон лёг на тренажёр лицом вниз, зафиксировал ноги под валиками. Бёдра лежали на подушке, корпус свисал вниз. Он сложил руки на груди. — Подъём. Медленно. Он поднял корпус — до прямой линии с ногами. Поясница напряглась, ягодицы сжались. Живот повис вниз, мягкий, тяжёлый, болтаясь в воздухе. — Опускай. Не до конца. Сохраняй напряжение. Он опустился почти до параллели с полом — и снова поднялся. — Четыре подхода. Пятнадцать раз. Он делал. На втором подходе поясница заныла — не от боли, от усталости. На третьем — ягодицы начали гореть. На четвёртом — он дрожал всем телом, но поднимался, опускался, поднимался. — Всё. Теперь — пресс. Скручивания на наклонной скамье с отягощением. Гантеля — два килограмма за головой. Три подхода по двадцать. Антон перешёл к скамье. Регулируемая, с наклоном градусов тридцать. Он лёг на спину, зафиксировал ноги под валиками. Взял гантелю двумя руками, завёл за голову. Локти развёл в стороны. Павел встал рядом, палочкой коснулся его груди. — Скручивание. Не рывком. Медленно. Подконтрольно. Антон скрутился. Живот сложился — складка за складкой, мягкая плоть собралась в гармошку. Он чувствовал, как работают мышцы пресса — глубоко, под слоями жира. Как они напрягаются, сокращаются, горят. — Раз, два, три… Он скручивался, замирал на секунду вверху, чувствуя, как живот пульсирует, и медленно опускался. — Десять, одиннадцать… На пятнадцатом повторе живот вспыхнул. Острая, режущая боль — не мышцы, жир. Он чувствовал, как жир — глубокий, старый — начинает гореть. Буквально — жар поднимался изнутри, кожа становилась горячей. — Терпи. Это жир. Он горит. Антон скрутился в шестнадцатый раз. Семнадцатый. Восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый. Он упал на скамью, тяжело дыша. Живот горел. — Отдых — тридцать секунд. Второй подход. — Третий подход. Двадцать. Не сбавляй. Антон сделал третий подход. На последних пяти повторениях он не думал ни о чём — только о движении. Скрутиться. Замереть. Опуститься. Скрутиться. Он не чувствовал ни рук, ни ног — только живот. Огромный, мягкий, горячий, пульсирующий живот. — Всё. Вставай. Заминка. Пятнадцать минут. Потом обед. Антон сел на скамью, свесив ноги. Тело дрожало. Пот заливал глаза. Он вытер лицо футболкой — футболка была мокрой насквозь. Он посмотрел на свой живот. Футболка прилипла к нему, обрисовывая каждую складку, каждый валик. Он провёл ладонью по животу — горячий, мокрый, пульсирует. Жир — мягкий, податливый — поддавался под пальцами, как тесто. — Ты уйдёшь, — прошептал он. — Я тебя уберу. В столовой было пусто. Антон сел за свой столик. На тарелке — гречка, куриная грудка, тушёные овощи. Всё без соли, без масла, без вкуса. Он ел медленно. Жевал, глотал, жевал. Гречка была сухой, курица — резиновой. Но он ел, потому что организм требовал. Не вкуса — энергии. Павел сидел напротив, пил чай, смотрел в планшет. — После обеда — озонотерапия. Глубокая обработка. Будет больно. Терпи. Антон кивнул. Он уже привык к слову «терпи». Белый кабинет пах озоном — свежий, резкий запах, как после грозы. Медсестра — женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и сильными руками — ждала у аппарата. — Ложись на живот. Футболку сними. Антон лёг на кушетку, снял футболку. Кожа была влажной — он не успел высохнуть после душа. Медсестра включила аппарат — раздался лёгкий треск. — Вчера была поверхностная стимуляция. Сегодня — глубокое проникновение. Иглы пойдут на два-три сантиметра в жир. Будет неприятно. Она водила прибором по его спине — иглы входили в кожу, в жир, в подкожную клетчатку. Антон чувствовал каждый укол — не острый, а тупой, давящий. Как будто кто-то втыкал в него толстые булавки. Спина. Бока. Ягодицы. Бёдра. Она работала методично, не торопясь. Антон лежал, сжимая зубы. Боль была не сильной — ноющей, фоновой. Он чувствовал, как иглы разбивают жир — старый, плотный, который накапливался месяцами. — Переворачивайся. Теперь живот. Он перевернулся на спину. Живот вывалился — мягкий, белый, с глубоким пупком. Медсестра взяла складку на нижней части, чуть выше паха. — Здесь самое проблемное место. Жир глубокий, старый. Будет больнее. Она начала водить иглами по животу. Сначала — верхняя часть, под рёбрами. Потом — центр, вокруг пупка. Потом — бока. И наконец — низ, над лобком. Антон застонал. Боль была острой, режущей. Он чувствовал, как иглы входят в жир — сантиметр, два, три, — как они разбивают плотные складки, как жир сопротивляется, но сдаётся. — Терпи. Это нужно. Если не разбить сейчас — останется навсегда. Она работала долго — минут двадцать, не меньше. Антон лежал, не двигаясь, только иногда вздрагивал, когда иглы попадали в особенно плотное место. — Всё, — она выключила аппарат. — Иди отдыхай. Через два часа — вечерняя тренировка. Антон сел, спустил ноги с кушетки. Живот горел. Он посмотрел на него — кожа была красной, раздражённой. Он провёл ладонью — горячая, пульсирует. Он надел футболку — ткань коснулась живота, и он зашипел от боли. Но терпел. Комната. Отдых Он лёг на койку, не раздеваясь. Тело гудело. Он закрыл глаза и попытался расслабиться. Но расслабиться не получалось. Он чувствовал каждую мышцу, каждый сустав, каждый сантиметр жира. Живот пульсировал — ровно, глубоко, как второе сердце. Он сунул руку под подушку, нащупал футболку хозяина. Поднёс к лицу — запах почти выветрился, остался только лёгкий, едва уловимый аромат дома. И его собственный пот. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, дрём . Вечер. Интервальная тренировка Разбудил его Павел — тихим, но твёрдым голосом. — Вставай. Бассейн. Интервалы. Антон открыл глаза. За окном потемнело — сосны сливались с небом. Он сел, спустил ноги. Тело болело — но уже привычно. Боль стала частью его. В бассейне было тихо. Вода — прохладная, спокойная. Павел стоял на бортике, палочка на запястье. — Интервальная тренировка. Двадцать подходов: десять секунд работа на максимуме, двадцать секунд умеренная . Упражнение — бег на месте с высоким подниманием коленей. Антон зашёл в воду по грудь. Вода была прохладнее, чем утром — градусов двадцать, может и чуть ниже. — Готов? — Да. — Погнали. Антон побежал. Изо всех сил. Колени — выше, выше, ещё выше. Вода бурлила, брызги летели во все стороны. Живот колыхался, шлёпал по воде. Лёгкие горели — сразу, с первой секунды. — Десять. Чуть сбавь темп, востановись . Он замедлился. Двадцать секунд " отдыха "— мало. Он только начал дышать. — Второй. Погнали. Ускоряйся. Он побежал снова. Быстрее. Колени — до груди. Живот — втянуть. Дышать — через раз. — Десять. Чуть сбавь. Третий. Четвёртый. Пятый. К пятому подходу ноги начали тяжелеть. К десятому — он бежал, не чувствуя их. Только жжение. Только пульсацию жира. — Одиннадцатый. Двенадцатый. Антон закрыл глаза. Он бежал в темноте, в тишине, только вода шумела вокруг. Он не думал ни о чём. Только движение. — Пятнадцатый. Шестнадцатый. Он захлебнулся на шестнадцатом — вода попала в горло, он закашлялся, остановился. — Время идёт, — голос Павла. — Ты уже достаточно Отдохнул, продолжай работать. Семнадцатый. Антон откашлялся и побежал. Семнадцатый. Восемнадцатый. Девятнадцатый. — Двадцатый. Последний. На максимуме. Антон собрал всё, что осталось. Всю злость, всю боль, всё отчаяние. Он побежал — быстрее, чем когда-либо. Колени взлетали выше воды. Живот ходил ходуном. Он кричал — не от боли, от ярости. — Стоп. Он остановился, повис на бортике. Тело трясло. Он дышал, как загнанная лошадь — ртом, глубоко, хрипло. Павел подошёл, положил руку ему на плечо. — Хорошо. Выходим. Ужин — творог, кефир, зелёное яблоко. Антон ел медленно, чувствуя, как кислый кефир обжигает горло, как творог — сухой, пресный — царапает нёбо. Он смотрел на свою тарелку и думал о том, что дома в это время он ел бы пиццу, или бургер, или пасту с сыром. И запивал бы колой. Он заставил себя разогнать эти мысли. Нет- нет, не снова. Он не вынесит снова увидеть такой разочарованный и даже немного злой взгляд хозяина. И он точно не переживёт эти два дня заново. Нет, никогда больше, пожалуйста, но если только хозяин не захочет. Там уже деваться некуда - прийдется выполнять волю. Здесь — творог. Кефир. Яблоко. Он доел. Выпил кефир. Встал. Кабинет массажиста был тёплым, пахло маслом — сладковатым, с нотками апельсина. Массажист — плотный мужчина с широкими ладонями — ждал у кушетки. — Ложись на живот. Антон лёг. Снял футболку. Массажист начал со спины — разминал, давил, катал складки между пальцами. — Жир старый, глубокий. Сегодня будем разбивать жёстко. Будет больно. Терпи. Он работал медленно, методично. Спина — мышцы, жир, кожа. Бока — мягкие валики, которые нависали над поясницей. Ягодицы — тяжёлые, с целлюлитными ямочками. Бёдра — внутренняя сторона, где кожа особенно нежная. Антон сжимал зубы, вцепившись в края кушетки. Боль была острой — не ноющей, а режущей. Как будто жир вырывали с мясом. — Переворачивайся. Теперь живот. Антон перевернулся на спину. Живот вывалился — мягкий, белый, с красными полосами от игл. Массажист взял складку на нижней части, чуть выше паха. — Здесь самое проблемное место. Готовься. Он начал мять. Сильно, глубоко, безжалостно. Пальцы вдавливались в жир, разминали, раскатывали. Антон закричал. — Терпи. Это нужно. Если не разбить сейчас — останется навсегда. Антон кричал, но не двигался. Он знал: если дёрнется, массажист остановится. И жир останется. Он терпел. Массажист прошёлся по всему животу — от рёбер до лобка, от бока до бока. По бёдрам — внутренней стороне, где жир был особенно плотным. По ягодицам — ещё раз, глубоко. Когда он закончил, Антон лежал, не в силах пошевелиться. Тело горело. Живот пульсировал. Массажист помог ему сесть. — Завтра выходной от массажа. Послезавтра — снова. Иди спать. Ночь. Тишина В комнате было темно. Антон лёг на койку, не раздеваясь. Футболка прилипла к животу — мокрая от пота, горячая. Он сунул руку под подушку, нащупал футболку хозяина. Пахло домом — и его собственным потом, хлоркой, массажным маслом. Он положил ладонь на живот. Горячий, пульсирующий, живой. Мягкий — мягче, чем утром. Разбитый, разогретый, готовый уходить. Он надавил пальцами — палец ушёл в плоть глубоко, на пару сантиметров. Жир поддавался — стал эластичнее, мягче. — Ты уйдёшь, — прошептал он. — Я тебя уберу. Он закрыл глаза. За окном шумели сосны. Где-то хлопнула дверь, затихли шаги. Он лежал, чувствуя, как тело постепенно успокаивается, как боль сменяется ровным, глубоким жжением. Он уснул, когда за окном уже совсем стемнело. И во сне он снова бежал. Бежал по воде, по воздуху, по земле. Бежал от своего жира. Бежал к себе — новому, лёгкому, свободному. Бежал в объятия своего хозяина, который ждал его с распростёртыми руками и широкой улыбкой. А утром снова будет взвешивание. Снова тренировки. Снова боль. Он готов. Он готов бороться за своё счастье, которое испытывает впервые в жизни. И если для этого нужно сделать нечеловеческие усилия - победить свою лень и вкалывать на все миллион процентов, потому что, он не готов терять, то что ему было даровано судьбой и вряд ли она будет к нему добра дважды.