Глубина прогиба

Я закончил массировать его ступни, чувствуя, как под моими пальцами напряжение постепенно уходит, мышцы становятся мягче, а дыхание Антона выравнивается. Он лежал, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, и на его губах блуждала слабая, усталая улыбка. Я поднялся с пола, отряхнул колени и сел рядом на диван. Мой мальчик тут же подался ко мне, и я притянул его к себе, обнимая, прижимая к груди. Его тело было тёплым, расслабленным после массажа, и я чувствовал, как он доверчиво льнёт ко мне, ища защиты и покоя. Но я не мог позволить ему забыть, зачем он здесь. — Работай, Антон, — сказал я, и мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Не разочаруй меня. Он замер в моих руках, и я почувствовал, как его плечи напряглись. Моя ладонь легла на его бок, туда, где мягкая складочка нависала над поясом штанов. Я сжал её, чувствуя податливую плоть, и Антон вздрогнул. — Не думай, если я буду ждать тебя до вечера, когда приезжаю на растяжку, чтобы мы с тобой побыли наедине, — продолжал я, сжимая его бок, потом переходя на живот, на ляжки, ощупывая каждую мягкую складку, — не думай, что эта поблажка даёт тебе право расслабляться на тренировках. Моих или Павла — неважно. Не заставляй меня пожалеть о том, что я решил быть с тобой немного мягче, чем изначально планировал. Он молчал, и я чувствовал, как его дыхание стало чаще. Мои пальцы мяли его живот, сжимали бока, и я знал — он понимает. Это не наказание. Это напоминание. — Ты не скинешь все лишние килограммы тут за месяц, — я перешёл к его ляжкам, сжал мягкую внутреннюю поверхность, и он тихо всхлипнул. — Но ты должен вкалывать до седьмого пота и падать от усталости на койку. А с утра, не смотря на боль, встать и пахать дальше. Я замолчал, давая словам осесть. Моя ладонь снова легла на его живот, поглаживая, но теперь в этом прикосновении не было нежности — только твёрдость. — Ты наказан, Антон. За обжорство тогда, когда у меня был завал на работе, а ты жрал как не в себя. И ты растолстел. Я безусловно очень люблю тебя и твоё тело, — я сжал его живот, приподнял складку, отпустил, — но ты должен похудеть и пройти через это в лагере. Тут не сладко, не как дома. Но ты тут за провинность, а не просто так. Я наклонился к его уху, и мой голос стал почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо: — Вот это всё, — я снова сжал его бока, живот, ляжки, — твоя работа. Твоя слабохарактерность. Любишь вкусненько пожрать — люби потом и в зале пахать. Он задрожал в моих руках, и я почувствовал, как по его щеке скатилась слеза. Я вытер её большим пальцем и чуть отстранил его от себя, заглядывая в лицо. — Ты говорил, что просишь меня простить тебя. Я простил тебя, Антош. Простил уже. Но чтобы ты очистил свою совесть и себя от такого плохого, грязного поступка, который никогда больше не должен совершить мой раб, ты должен достойно это выдержать. Хорошо поработать, изо всех сил, не жалея себя. Я взял его за подбородок, заставил поднять голову и посмотреть мне в глаза. — Я не ругаю тебя. Просто даю тебе такого смачненького пинка под твой жирный зад, чтобы у тебя и мысли не было, что ты можешь расслабиться или работать в пол силы. Я наклонился и чмокнул его в губы — легко, почти невесомо. А потом прижал к своей груди, обнимая крепко, и почувствовал, как он судорожно вздохнул и обмяк. — Посидим немного, и я отведу тебя обратно, — сказал я уже мягче, гладя его по спине. — Тебе нужно успеть отдохнуть и восстановиться, чтобы завтра снова выжать из себя все силы. И жир. Мои ладони скользили по его спине, успокаивая, и я чувствовал, как его сердце колотится о мою грудь. — Я говорю это не из ненависти, а наоборот — из любви к тебе. Ты знаешь с первого дня, что худеть и поправляться — это твоя работа. В такой динамике ты будешь всегда, если отдашь мне контроль над своим телом и питанием и будешь очень послушным. Вне стен зала я буду носить тебя на руках, сдувать пылинки и любить тебя бесконечно. Я взял его за голову, мягко отстранил от своей груди и заглянул в его влажные глаза. — Я знаю, это не просто. Это тяжело. Но судя по твоим рассказам, как ты жил у хозяев до меня, тебе всегда было не сладко. Однако, я думаю, что попотеть в зале в обмен на любовь, безопасность и отсутствие боли — не так уж и сложно. Я прав, мой любимый раб? Антон смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он медленно кивнул, и его губы дрогнули в слабой, благодарной улыбке. — Да, хозяин, — прошептал он. — Вы правы. Я буду работать. Я не подведу вас. Я прижал его к себе снова, и мы сидели так в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и шумом сосен за окном. Моя ладонь гладила его по затылку, и я чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, принимая мои слова не как угрозу, а как обещание. Обещание, что за болью и трудом последует награда. Что я буду ждать его. Что я люблю его — даже когда требую тяжелой работы над собой. Потому что он — мой. И я сделаю из него того, кем он должен стать. Для себя. Для меня. Для нас.