Глубина прогиба

Дом Алексея. Утро. Рассвет уже осветил город наполняя его своими лучами. Алексей открыл глаза до будильника, как всегда. Тело само знало ритм: подъём ровно в семь, независимо от того, во сколько лёг и был ли вообще сон. Дисциплина — не привычка. Каркас, на котором держится всё остальное. Он сел на край кровати, провёл ладонями по лицу, сгоняя остатки сна. Рядом было пусто. Подушка Антона всё ещё хранила слабый, почти выветрившийся запах — не духов, не шампуня, а просто его, родного, тёплого запах тела. Алексей на мгновение задержал на ней ладонь и затем поднялся. Босые ноги бесшумно ступали по деревянному полу. Он спустился в кухню, включил свет — мягкий, нижний, чтобы не резало глаза, — и первым делом поставил чайник. Не кофе. Кофе будет позже, после тренировки. Сейчас — стакан тёплой воды с лимоном, пока организм просыпается. Он стоял у окна, глядя на двор, и медленно пил, чувствуя, как вода разливается внутри, запуская метаболизм. Спортзал находился в отдельной пристройке во дворе — оборудованное по последнему слову помещение с панорамными окнами во всю стену. Алексей переоделся в спортивные шорты и футболку и вышел. Утренняя прохлада обожгла щёки, пробралась под ткань, но он не ускорил шаг. Холод — часть тренировки. Он бодрит лучше любого кофе. В зале было светло, через парорамные окна в зал попадало много света. Алексей в облегающей футболке и шортах встал на коврик. Разминка — пятнадцать минут. Медленные, плавные движения: наклоны, выпады, вращения плечами и бёдрами. Он не торопился. Тело, разогреваясь, отзывалось знакомой лёгкой болью в мышцах — приятной, правильной. После разминки — кардио: двадцать минут на беговой дорожке в рваном темпе. Ускорение — две минуты, трусца — минута, снова ускорение. Дыхание стало глубоким, размеренным, пульс поднялся до рабочих значений. Алексей бежал и смотрел на двор за окном, на Герду, которая радостно бегала по двору иногда поглядывала на него через окно, на ветки деревьев, на мокрую траву от росы. Мысли текли спокойно, без суеты. Он думал об Антоне. О том, как тот сейчас, может быть, тоже стоит на беговой дорожке или в бассейне, и Павел гоняет его без жалости. Интересно, вспоминает ли Зайчик его слова? «Не жалеть себя. До грани и за грань». Он надеялся, что да и не только вспоминает, а применяет на тренировках. После кардио — силовая. Грудь, плечи, трицепс. Жим штанги лёжа, разведение гантелей, армейский жим, французский жим. Он работал сосредоточенно, без музыки, слушая только своё дыхание и металлический звон блинов. Каждое движение — выверенное, с идеальной техникой. Он не гнался за весами — он гнался за качеством. Закончив, Алексей вытер лицо полотенцем и встал перед зеркалом. Из него смотрел мужчина тридцати двух лет — подтянутый, с рельефной грудью, сильными плечами и прессом, который проступал даже в расслабленном состоянии. Он не позировал, не любовался собой. Просто оценивал — как тренер оценивает тело. «Ещё добавить в ширине плеч. Задняя дельта отстаёт. Спину держать ровнее на тягах». Мысли были деловыми. Но где-то глубоко, под ними, теплилось и другое: «Он вернётся и увидит. И, может быть, захочет быть таким же. Может быть, это даст ему дополнительный стимул». Душ он принимал не в доме, а здесь же, в пристройке — горячая вода смыла пот и усталость. Вернувшись в дом, Алексей переоделся в домашние брюки и свободную рубашку, и только тогда позволил себе кофе. Настоящий, сваренный в турке, с щепоткой кардамона. Пил медленно, стоя у кухонного острова, и смотрел на пустой стул напротив. Тот самый, где обычно сидел Антон, поджав под себя одну ногу, и пил чай с молоком, который он открыл для себя и так полюбил. Тишина. Он всё ещё не привык к ней. После завтрака — работа. Кабинет, ноутбук, созвоны, документы. В этом была своя дисциплина: не позволять мыслям расползаться, фокусироваться на задачах. Но между делом он поймал себя на том, что открыл ежедневник и посмотрел на дату. Пятнадцать дней. Прошло всего из тридцати одного. Он вздохнул и закрыл ежедневник. Ещё 16 дней и тогда месяц длинной в тридцать один день минёт, и на утро тридцать второго он заберет Антона домой, навсегда, не смотря сколько килограмм жира Антон оставит в лагере. К вечеру, когда рабочие дела были закончены, Алексей спустился на кухню. Открыл холодильник, окинул взглядом полки. Свежие овощи, творог, яйца, рыба. Он достал кабачок, помидоры черри, пучок базилика, брынзу. Резал медленно, аккуратно — так, как учил когда-то давно, в другой жизни, когда ещё не был «хозяином», а был просто Алексеем, студентом, подрабатывающим на кухне. Руки двигались сами: нарезать кабачок тонкими кружками, обжарить на гриле, выложить на тарелку, сверху — черри, базилик, кубики брынзы. Капля оливкового масла, щепотка соли, бальзамический крем тонкой струйкой. Он готовил это для себя, но в голове крутилась мысль: «Антону бы понравилось». Он отнёс тарелку в беседку, сел на лавку и начал ужинать в компании Герды. Позже, поднявшись в спальню, он машинально поправил подушку Антона и заметил, что уголок письма — его письма, которое он несколько дней назад положил под неё, — торчит ровно так же, как он его оставил. Антон ещё не читал его. Прочитает, когда вернётся. Алексей разделся до боксеров и лёг в постель. Выключил свет и остался в темноте, глядя в потолок. Спать не хотелось. Он думал о том, что завтра снова ехать в лагерь — вести растяжку у станка, смотреть, как Антон, стиснув зубы, тянется вниз, и поправлять его таз, стараясь, чтобы прикосновение было тренерским, а не нежным, не личным. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад у него был просто дом, просто бизнес, просто постель, в которой он спал один. А теперь — этот парень, который пишет ему письма корявым почерком и называет хозяином. И пустота, которая образовалась, когда он уехал. Алексей закрыл глаза и мысленно произнёс — так, словно Антон мог его услышать: — Зайчик. Я тоже тебя люблю. Возвращайся скорее. И ночь накрыла дом тишиной. Но теперь в этой тишине было обещание. В ней было ожидание. В ней была любовь.