Глубина прогиба

Алексей уложил Антона на кровать — на живот, чтобы не потревожить свежую татуировку. Тот всё ещё дрожал после пережитого в салоне: его пальцы подрагивали, а дыхание было частым и поверхностным. Алексей сел рядом, провёл ладонью по его спине, успокаивая, и начал менять повязку. Делал он это медленно, аккуратно, стараясь не причинить лишней боли. Антон тихо застонал, когда прохладная мазь коснулась воспалённой кожи, но тут же расслабился, почувствовав, как пальцы хозяина нежно поглаживают ягодицу рядом с татуировкой. — Всё, зайчик, самое страшное позади, — прошептал Алексей, заклеивая свежую повязку. — Теперь — отдых. Неделю, а может, и чуть больше, никаких тренировок. Тату должна зажить, а твоё тело — восстановиться после лагеря. Ты и так пахал целый месяц, а потом ещё и через это прошёл. Тебе нужен покой. Антон, уткнувшись лицом в подушку, повернул голову и посмотрел на него влажными, благодарными глазами. — Спасибо, хозяин. Я правда очень устал. — Я знаю, — Алексей наклонился, поцеловал его в затылок. — Поэтому — отдыхай. Ешь. Гуляй. Читай. И ничего больше. Я сам буду ухаживать за твоей попой, пока она не заживёт. Антон слабо улыбнулся и закрыл глаза. Через пару минут он уже крепко спал и сладко посапывал. Первые дни прошли под знаком абсолютного покоя. Антон много спал — его тело, измученное месяцем лагеря, наконец получило передышку и теперь жадно впитывало отдых. Он просыпался поздно, когда солнце уже вовсю заливало спальню, и первое, что он видел, — это хозяина, сидящего рядом с книгой или меняющего повязку на его ягодице. Алексей сам промывал тату, сам наносил заживляющую мазь, сам следил, чтобы Антон не лежал на спине и не тёрся о простыни. Его пальцы были нежными, осторожными, и Антон, чувствуя, как прохладная мазь касается заживающей кожи, вздыхал и расслаблялся. — Как ты, зайчик? — спрашивал Алексей каждое утро, проводя ладонью по его спине. — Лучше, — отвечал Антон. — Уже почти не болит. Только чешется иногда. — Значит заживает. Хороший знак. Скоро снимем плёнку, и будет видно, какая красота у тебя на попе. Антон краснел, но улыбался. Он до сих пор не мог поверить, что там, на его коже, теперь навсегда написано, кому он принадлежит. И это не пугало его — наоборот, давало странное, глубокое чувство защищённости. Днём они гуляли по лесу — медленно, без спешки. Алексей держал его за руку, и они шли по усыпанной хвоей дорожке, слушая шум природы. Антон дышал свежим воздухом и чувствовал, как его тело постепенно оживает. Вечерами они сидели в кабинете у хозяина спасаясь от летней жары под кондиционером: Алексей читал, Антон тоже или просто листал книгу для вида; или просто смотрел на закат за окном или же на более приятное зрелище для своих глаз : своего Хозяина, которого младший обожал и уважал всем своим сердцем. Именно в эти дни Антон начал приходить к нему. Не по приказу, не по расписанию — просто потому что хотел. Он входил в гостиную, где Алексей сидел в своём любимом кресле, и молча забирался на его колени. Утыкался носом в его шею, обхватывал руками за талию и замирал, глубоко дыша. В первый раз Алексей отложил книгу и обнял его в ответ. Его ладони легли на спину Антона, начали гладить — медленно, широкими движениями, от лопаток до поясницы и обратно. Вторая рука легла на его затылок, пальцы зарылись в волосы, и он прижал его голову ближе к своей груди. — Что-то случилось, котёнок? — спросил он, продолжая гладить. — Или это просто так? Антон помолчал, и Алексей слышал, как он дышит — всё ещё часто, но уже спокойнее. — Я соскучился по вам, Хозяин, — прошептал он, и его голос был приглушён тканью рубашки. — Соскучился? — Алексей чуть усмехнулся. — Как же это могло произойти? Мы каждый день вместе, зайчик. — Я скучал по вам в лагере. Месяц без вас. Вы приезжали, и я благодарен, но этого было очень мало. Я не привык быть так долго без вас. И вообще… — он запнулся, и его пальцы сжали рубашку Алексея крепче. — Я очень скучал по своему человеку. К которому можно вот так прийти, залезть на руки, и тебя просто обнимут в ответ. Я безмерно благодарен Вам и судьбе что Вы стали для меня этим человеком, о котором я мечтал, я не совру, если скажу с детства. Мне всегда хотелось больше тепла и любви. Хотя я и понимал что мне это вряд-ли когда ни будь светит, хоть в малейших проявлениях, но где то в глубине души я смел фантазировать что мне может повезти. Вначале от родителей я пытался заслужить это, но там не сложилось, потом когда я попал к первому .... Антон запнулся, сказать " Хозяин " - было слишком неправильно уже. В его мире многое изменилось и он вкладывал слишком много хорошего в это обращение, и поэтому он уж никак не мог назвать этим священным словом своих предыдущих мучителей. И тем более ему практически физически стало дурно от мысли что он ставит в один ряд своего Алексея Сергеевича с его предыдущими владельцами? - рабовладельцу, где как Вы знаете было не до этого. У Алексея внутри что-то дрогнуло. Он прижал Антона ближе, уткнулся носом в его макушку и вдохнул его запах. — Я здесь, зайчик. Больше никаких лагерей. Ты дома. Со мной. Антон вздохнул и прижался ближе. — И пока я ничего не натворил снова, хочется вот так посидеть с Вами. Пока можно. Алексей рассмеялся — негромко, утробно. — Даже если ты что-то натворишь, ты можешь вот так прийти ко мне. И я тебя обниму. Антон поднял голову, и в его глазах была та самая смесь хитрости и нежности, которую Алексей так любил. — Но перед этим вы скорее всего меня отшлёпаете. Алексей усмехнулся. — Вероятно. Непослушных детей шлёпают. Антон фыркнул и снова уткнулся лицом в его грудь. — Тогда я постараюсь быть послушным. Хотя бы сегодня. — Старайся, — Алексей погладил его по голове. — А я постараюсь обнимать тебя почаще. Без повода. Он ничего не ответил — только вздохнул и прижался ближе. Они сидели так в тишине, нарушаемой только их собственным дыханием и шумом цикад за окном. В другой раз Антон пришёл иначе. Он забрался на колени сел лицом к Алексею, обхватив его талию руками и прижавшись всем телом. Его голова легла на плечо хозяина, и он замер, уткнувшись носом в ямочку между его ключицей и плечом — туда, где пахло Алексеем сильнее всего. Он начал глубоко, медленно дышать. Алексей обнял его, и его ладони легли на спину Антона. Но в этот раз всё было иначе. Он не просил объятий, не просил утешения. Он просто дышал. Втягивал запах хозяина, как будто это было единственное, что ему нужно. Его плечи расслабились, пальцы перестали сжимать рубашку, дыхание стало ровным и глубоким. Он дышал им, как дышат воздухом после долгой задержки — жадно, но спокойно, с каким-то первобытным удовлетворением. — Зайчик? — тихо позвал Алексей, не переставая гладить его по спине. — М-м-м? — отозвался он, не открывая глаз и не отрываясь от его шеи. — Что ты делаешь? Антон помолчал, а потом прошептал — так тихо, что Алексей едва расслышал: — Дышу вами. Вы пахнете домом. У Алексея перехватило горло. Он прижал его ближе, уткнулся носом в его макушку и вдохнул в ответ. От Антона пахло их общим гелем для душа, лёгким потом после недолгой прогулки и чем-то ещё — чем-то, что Алексей мог назвать только одним словом: Антон. — Ты тоже пахнешь домом, — сказал он. — Моим домом. Антон вздохнул и прижался ближе, почти вжимаясь в него. Его дыхание согревало шею Алексея, и тот чувствовал, как его ресницы щекочут кожу. Они сидели так долго — просто дышали друг другом. Он — им, Алексей — им. Слова были не нужны. А потом Антон вдруг сказал: — Знаете, у каждого запаха есть цвет. Я думаю что Ваш — тёмно-золотой. Как свет в камине. Как мёд. Как тот вечер, когда вы впервые меня обняли. Алексей закрыл глаза и почувствовал, как внутри разливается что-то огромное. Его мальчик. Его чуткий, нежный, тактильный котёнок. Он учился говорить о своих чувствах — и говорил так, как не смог бы никто другой. — А твой, — ответил он, — светло-серый с серебром. Как дым над соснами на рассвете. Как тишина. Как покой. Антон всхлипнул и прижался ещё крепче. И они сидели так, дыша друг другом, пока за окном не стемнело. Однажды вечером, когда за окнами уже стемнело и в доме было тихо, Антон снова пришёл к нему. Алексей сидел в своём кресле у камина, читая книгу, и Антон, не говоря ни слова, забрался на его колени. Но в этот раз он сел иначе — лицом к Алексею, обхватив его талию ногами и прижавшись всем телом. Его голова легла на его плечо, и Алексей почувствовал, как он вздыхает — долго, глубоко, будто сбрасывая с себя весь день. Алексей отложил книгу и обнял его. Его ладони легли на его спину, и он начал гладить — медленно, ритмично. Они сидели так несколько минут, и Алексей уже думал, что Антон уснул, когда тот вдруг заговорил. — Знаете, Хозяин, — прошептал он, — я никогда не думал, что у меня будет это. — Что именно, зайчик? — Вот это. — Он чуть повернул голову, и его губы коснулись его шеи. — Тепло. Тишина. Человек, который меня обнимет просто так. Не потому что я что-то сделал или не сделал. Не потому что заслужил или провинился. А просто потому что я есть. Я никогда не знал, что так бывает. Думал, это только в сказках. Или в книгах, которые вы мне давали. Алексей погладил его по затылку, перебирая волосы. — Это не сказка, Антон. Это наша жизнь. — Я знаю. — Он снова вздохнул. — Но иногда мне кажется, что я сплю. Что я вот-вот проснусь в том подвале, на холодном полу, и ничего этого не было. Ни дома, ни сосен, ни уюта. Ни вас. Алексей обнял его крепче. Сильнее, чем обычно. Так, чтобы он почувствовал — я здесь. Я настоящий. — Чувствуешь? — спросил он. — Мои руки. Моё дыхание. Моё сердце. Всё это настоящее. Ты не спишь, Антон. Ты дома. И ты никуда отсюда не уйдёшь. Даже если бы захотел — я бы тебя не отпустил. Антон слабо рассмеялся. — Я и не хочу никуда уходить. Я хочу быть здесь, всегда. — Значит, будешь. — Алексей поцеловал его в макушку. — Всегда. В последний вечер перед тем, как снять плёнку с тату, Алексей сидел в кресле у камина. Антон, как обычно, устроился на его коленях — лицом к его шее, дыша им. Алексей гладил его по спине, по затылку, перебирал волосы и думал. Он вспоминал, как всё начиналось. Тот рынок. Клетка. Грязный, тощий мальчик с пустыми глазами. Он тогда не знал, что этот мальчик станет для него всем. А теперь этот мальчик сидел на его коленях, дышал им и был счастлив. — Знаешь, зайчик, — прошептал Алексей, — я тоже скучал по тебе пока ты был лагере. Очень. Антон поднял голову, и его глаза встретились с его. — Правда? — Правда. Каждый вечер я ложился в пустую постель и думал о тебе. О том, как ты там. О том, что ты терпишь. О том, что я не могу быть рядом каждую минуту. В его глазах стояли слёзы. — Я не знал, хозяин. Вы никогда не говорили. — Потому что не хотел, чтобы ты отвлекался, — он улыбнулся и вытер его слезу большим пальцем. — Ты должен был думать о себе, о своей работе, о своей цели. А моя работа — думать о тебе. Но сейчас, когда ты рядом, когда ты просто дышишь мной… я хочу, чтобы ты знал: я тоже скучаю. Тоже нуждаюсь в тебе. Тоже люблю вот так сидеть, обнимать тебя и ничего не делать. Антон всхлипнул и уткнулся лицом в его шею. — Тогда давайте сидеть так всегда, — прошептал он. — Я никуда не уйду. — Договорились, — Алексей обнял его крепче. — Всегда. И они сидели так, в тишине, дыша друг другом, пока окончательно день не сменился ночью, а за окном не взошла луна. На следующее утро Алексей снял плёнку с татуировки, осмотрел зажившую кожу и удовлетворённо кивнул. — Всё зажило, зайчик. Отлично выглядит. А теперь — собирайся. Завтра в зал. Пора возвращаться к работе. Антон вздохнул, но в его вздохе не было ни страха, ни протеста. Только смирение и — где-то глубоко — предвкушение. — Да, хозяин. Я готов. Он был готов. Потому что эти четырнадцать дней покоя дали ему больше, чем просто отдых. Это дало ему уверенность. Что он нужен. Что его любят. Что он — дома. И с этим знанием он мог снова идти в зал. Снова терпеть боль. Снова работать. Потому что теперь он знал: после всего этого его ждут руки хозяина. И его любовь. Всегда.