Тоска водной глади

      Архонт шагает по фойе театра неспеша, будто смакует цокот от каблуков среди тишины, словно сейчас - не утро, а глубокая и неприступная ночь. Где люди сладко спят в ворохе одеял, на мягких подушках и точно в тепле, зная, что утром обязательно проснутся с первыми лучами солнца.       По-смешному наивны, раз всегда так беззаботно засыпают, веря - завтра настанет. Но когда-то для фонтейнцев больше не поднимется солнечный шар, не подарит оно тепло и не вызовет на лицах детей улыбки. Оно будет выедать глаза лишь одному выжившему грешнику, тому, кто свой порок не утопил в священной воде.       Девушка считает пророчество неправильным. Разве не может страдать за содеянное лишь она одна? Сидеть в оковах на дне первозданного моря, темного и одинокого, заливаться горькими слезами, что слижет матушка-вода.       Солнца только не пропустит, не улыбнётся по-доброму, как там, на суше людям. Не поцелует в лоб как любимого ребёнка, поглаживая ласковой рукой по волосам и согревая душу.       Слёзы вытирает не успокаивая. Совсем нет. Когтями лишь впивается в скулы раздирая нежную кожу, как тонкую и изящную лебединую шею, до самого мяса и достаёт ими до черепа. Трясёт Архонта как тряпичную куклу не убирая лап, на лице оставляя рваные раны, что едва смогут зажить в воде безобразными шрамами. Такое зашивается.       А соль щиплет, настолько сильно, что девушка сорвала бы голос в первую минуту, весь ужас выражая лицом. Тело двигается импульсивно, пытаясь цепи от кандалов сорвать, ломая, кажется, руку. Внимания не обращает, считая неважным. Она просто хочет увидеть солнечный свет, упасть перед ним ниц и просить о милости.       "О солнце, что озаряет просторы всего Тейвата, дарит нам надежду на жизнь и согревает бренные тела. Твой свет для меня услада, как для пчёл цветочный нектар. Море же безобразно, оно не залечивает раны, не оберегает. Мои шрамы, они...болят. Болят, болят, болят и болят. Это невыносимо терпеть, а оно насмехается и сдирает ещё кусок с моей оболочки. Я терплю, знаю, что отстаиваю огромный грех, наш общий. Так заведовал Небесный Порядок, на таких условиях я согласилось. Но мне так больно. Прошу, пожалуйста, залечи мои шрамы."       Но Архонт просто бы стерпел. Стоя на коленях и покачиваясь из-за водных потоков, как буёк от удочки на поверхности, что никогда не сообщит об пойманной рыбе. Она сама рыба, попавшая на остриё.       В глубине души кружится сомнение, Фурина не уверенна, что могла бы в действительности стерпеть надуманные наказания.       Зал встречает своего Архонта восторженными вздохами, громкими крикам счастья и взглядами, в которых плещется стойкое доверие. Сама любовь читается в движениях правительницы, в её улыбке, наполненной сладостью плодов сумерских персиков Зайтун. Её фигура для всех без исключения божественна, завораживает и приковывает взгляды, что выглядит излишне правильным. Грациозность у Архонта в крови, иначе невозможно изобразить её так точно, но так ли далеки присвоенные людом качества от истины?       Архонт в сопровождении дуэлянтки проходит по красной дорожке, направляясь к месту, что возвышается над самой сценой. Приготовление к суду заняло несколько дней и ночей, хотя хватало всего лишь дня. Найти улики для божества не трудно, даже если их спрятали умелые руки.       Только высокий пост она занимает не от милого лица, потому ударить грязью по бархату не смела.       В этот раз время тянулось медленно, но даже это не давало уликам всплыть медным тазом. Девушка кусала конец перчатки, но до правды добралась, как кошка длинным коготком до конца мышиного хвоста. Но народ поднял панику, не собираясь унимать волнения даже под требованием Сумеречного двора: «Наше Божество чувствует себя плохо?», «Госпожа Фурина, явитесь нам, прошу. Без Вас народу невыносимо», «Нашего Архонта кто-то огорчил?».       Обеспокоенным душам Фокалорс принесла извинения, но действия её не грех, ведь вершит правосудие временем. Работа его, как раз, отнимает приторным вкусом на языке, от которого сложно отказать и не увязнуть в большем.       Но потраченное время сейчас ощущается пустым и мимолётным. Подсудимый имел стойкие и не подъемные аргументы своей невиновности, опровергнуть которые становится тяжелее с каждым разом. А стоило всего высказать своё местонахождение в том или ином вместе конкретного времени, как люди это подтверждали и громко охали. В суде поднялся гул, ведь люди ловили сомнения в правильности сказанного их Архонтом.       Посланница небес Селестии острыми коготками цеплялась за жалкие оправдания, будто сонная кошка поднимая лапу над птицей, что только почуяв лёгкость старалась взлететь. Но не успев воспарить лишь опять прижималась тельцем к земле и хлопала от безысходности крыльями.       Только роль птицы принимала она, не заведуя хищным существом. Но и оно когда-то упустит момент побега жертвы, из-за чего станет шипеть и кидаться на сородичей, будто в этом есть доля их вина.       Мораль — дело последнее, и вспоминают про неё тогда, когда алчные по себе людишки пытаются подмять под себя других. Таким образом очищая себя в чужих глазах, делая собственное естество чистым и безгрешным, но в тени умалчивают о мерзких мыслях, о собственных чёрных руках и принадлежности. Не волнует их духовное очищение, такие никогда и в церковь не ходили отмаливать их, никогда и не были от них избавлены.       Эта вязкая жидкость, цвета глубокой ночи и пепла, оседает на людских телах, пока не покроет их с ног до головы. Пока руки собственные не будут оставлять семена зла в чужих сердцах. И бремя Архонта справедливости, божества чистых вод и воплощение милости весов, заключается в том, чтобы судить грехи каждого.       Тогда и личность Фокалорс переместилась в устройство, определяющее виновность грешника и питая своей энергией все просторы Фонтейна. Справедливость в теле божества померкла, спряталась в глубинах сознания являя любовь к театру, фарсу и собственным людям, что любили её такую.       Фурина больше своих чувств ценила радость собственных детей, но так же боялась их осуждения и высокомерных взглядов. Но она обещала себе, что никто из обожаемого народа не узнает о сомнениях Архонта. Потому каждую ночь девушка запирается в собственной комнате, что располагалась на самом верхнем этаже, лишь бы не слышали они слёз и истерик. Не узнали, что не отличается она от человеческого рода ничем. Даже облака насмехаются над ней, не зная правды, но замечая промахи.       Зеркало на просьбы помощи и целое море вопросов лишь предательски молчит, отражая её собственное тело с лицом пойманного маньяка за преступлением — с испуганными глазами в слезах и защитной реакцией в виде улыбки. Фурина боится знать правду одна, боится и того, что отражение в зеркале было лишь её собственной фантазией для сохранения и без того шаткой психики. Она так хочет кому-то рассказать обо всём, но не может. Жизни всего живого Фонтейна не должны стоять на ровне с желанием найти поддержку хотя бы в чьих-то словах.       Нёвиллет, её дорогой дракон, замечает сомнения в блеске глаз, но не смеет сомневаться в госпоже. Он один из немногих, кто видел серьёзность эксцентричной личности. Потому и признавал власть гидро Архонта над просторами региона, несмотря на своё отношение к узурпаторам.       Солнце не может существовать без луны, как актёр не может выступать без помощников за кулисами. Они были отражением друг друга для Фонтейна, пока солнечный свет предназначен для действий Архонта, тьма принимает к себе её подчинённого, второго названого правителя.       Чувствовал ли Нёвиллет обман? Лживые речи, фальшивую улыбку и её беспомощность. Знал ли о том, что стихия гидро никогда не была ей подвластна.       Фурина не желает этого театра, устала от маски напыщенности и вечного веселья, даже в одиночестве она улыбается, потому что не помнит иного выражение лица. Словно застыл во времени оскал. Ещё чуть-чуть и она не справится, треснет подобно фарфору, и лишь молится под свет луны о милости. Потому что её отражение молчит, не вселяя надежду, и девушка шепчет небесам. Не важно, другим ли Архонтам или самой удаче, но только не Селестии, потому что её пророк каждый день отголосками звучит в голове, это и слышит в любом уголке Фонтейна.       Почему за желание дать своим детям приблизиться к людям приходиться расплачиваться такой ценой? Когда оно стало являться высшим грехом этого мира? Небеса молчат. Фурина, кажется, рассыпается на мелкие осколки. Давно ли они стали проводить вместе ночи? Кажется, никто из них и не вспомнит. Для долгожителей день подобен секунде жизни, который меркнет среди других воспоминаний. Не так важно, какая дата положила этому начало, что за событие к этому подтолкнуло. Человеческие формальности не должны влиять на их связь, но в какой-то степени, всё-таки, имеют к этому вес.       Календарь Фурины отмечен любыми важными или не совсем событиями, некоторые ради приличия она просто обводит, какие-то удостоены красочного рисунка и восклицательных знаков. Для Нёвиллета подобное чуждо, но он готов сделать это и своей обыденностью только ради её смущённой улыбки и блеска сапфировых камней.       Нёвиллет не может дать большего, чем более открытой беседы и советов, которые не предлагал иным людям. Не может и опустить формальности, значащие для него комфорт, а не попытки показать отдаленность. Фурина благодарна даже за это, лишь бы не слушать шёпот сознания. Оно выедает дыру, пытается прибрать власть над Божественным телом и вершить своё правосудие. Умрут все, и лишь гидро Архонт будет восседать на троне со слезами на глазах. И смехом. Громким и горьким, безысходным и радостным от конца.       Под надзором дракона спится спокойно. Не всегда создание этого умиротворения свободно, и посланница небес отменила бы любую работу, да не может. Он — будет против. Она — не хочет самолично натягивать на него кандалы. Но Фурине безбожно одиноко, холодно даже, из-за чего лишь сильнее укутывает своё тело в одеяло. Желает вздохнуть полной грудью и познать счастье жизни, только выходит лишь сброситься в пропасть бездны.       Продолжает распространять шум о себе по всем государствам, сообщать о своей полной доброжелательности и любви к новому. Надрывно рыдает в поиске эфемерного спасения. Его попросту нет. Совсем. Ничего. Ни единого ответа о спасение. Собственная бесполезность убивает, бьёт о скалы сожаления и слабости, да крошит в прах за года. Будь Фурина той самой скалой у моря — давно бы рухнула, канула в небытие, не смея напоминать о своём существовании.       Гидро Архонт, больше его подобие, сидит на кровати и беспомощно ожидает, а чего конкретно не известно даже самой. Часы тикают, создавая единственный шум в комнате, словно отсчитывают последние деньки всего живого Фонтейна.       Фурина в них цепляется как за угрозу жизни и ломает на щебни, как тонкий картон, ни о чём не жалея. Нёвиллет на такую картину смотрит ошеломленно, не зная, что и подумать.       Не обращает внимание. Потому что ответа не дадут, разыграют спектакль и сбегут боязливой ланью. Проходили. Усаживается только в кресло и наблюдает, молчанием не взывая к совести и правде, а выпрашивая то, что готовы дать. И Фурина даёт, прижимаясь к чужом телу в объятиях, вновь не замечая скатывающихся с щек слёз на дорогую ткань одежды. Нёвиллет не против, лишь гладит по спине, да проходится пальцами другой руки по белоснежным волосам с голубыми локонами. И молчит.       Жить в неведении сложно, потому что хочется обо всём знать и суметь оказать помощь. Но правда стоит цены, а в этом случае очень огромной, если её утаивают всеми возможными способами. Во вред себе же. От этого хочется выть израненным волком, потому что юдекса тоже ломают, мужчину, который однажды не смог спасти дорогих сердцу друзей. Их имена помнит лишь проливной дождь, что так ненавистен всем людям.       Нёвиллет хочет успокоить своим присутствием. Так лучше. Этого способа «помочь» и желают, каждую ночь грезят, радуясь любому приходу как в последний раз. Юдекс оставляет поцелуи на волосах, закрытому челкой лбу, щеках и тонкому, ровному носу, невесомо касается её губ своими и слизывает капли хрусталя. Он исполнит всё, что захочет божественное дитя, даже больше сделает, лишь бы не видеть тоску водной глади её глаз