А ты, рождённое дитя под ясностью взора Циркадного Ока, всё мечешься обугленной птицей в тенях отбрасываемых добычей, со стёртой позолотой на поверхности прожёрливого воронца, и дно это - без отблеска аквамариновой чешуи терзает под солнцем па́рным угли, лоскуты нежной кожи скрывающей от песка бисеревого и обвязанных дёгтем паразитов, да не глянец нутра перламутровых ракушек в лёгком шёпоте ловит журчания отзвуков с хлопаньем крыльев бабочек.

Под звон доломитовых колокольчиков сознание измученного создания смыкается плодом облепихового физалиса, от кошмара он подрывается с хриплым вскриком раненой эфемерностью птицы, где сок гранатов отстукивает в ушах терпкую мелодию предсмертной агонии. Словно не осознаёт материальность прибившейся к острию булавок засушенной бабочкой, посеяв семена истлевших воспоминаний в тающей восковыми свечами, щебечущей памяти, на дне возложив расплющенную ягодой винограда порочную душу.

И мнётся оно, скрипит половыми дощечками под весом двоих, да откликом журчащим смыкается, приглаживает вставшие дыбом пух и перья. Стынет воском на грубой коже, целует за ухом осевшей в изумрудных волосах бабочкой, на крыльях которой глаза хлопают. Закатываются, карикатурным рисунком исчезают, сваливаясь на пыльность тропы. Червями уже пожеванные. И всё равно проклятые лилии плетутся следом, словно не могут оставить, не смирившиеся с пустотой осколка чужого одиночества.

Физалис сыплется пожухлыми листьями сверкающих фонарей и крошится прахом пойманных в свете душевного покоя. Страшась потерять себя в небытие разъедающей памяти, переписанной истории и отражения пепла знакомых взоров, они скребут на сердце ожившего страха, пытаясь вдохнуть спасительной пустоты. Тело под ним трепещет птичьим щебетом, но давится сухостью пустынной земли и мечется среди взращенной людскими трупами ржи. В смирении плод сгниёт, давая прорасти отравленным цветам.

Зависимость бывает разной. Мерзкой, от которой хочется избавиться как от заразной крысы, смыть липкую ненависть с рук и срезать кусты роз проросших с желудка по самое горло. Родной, которую хочется трепетно хранить в сердце, вложить в любовное письмо ожидая ответа. Тихой, сладко рокочущей в утробе, плетя паутину для робкой жертвы, что увязнет в страхе и предаст на алтарь любви своё тело. Она - проблема, которую не замечают и оправдывают, лелеят сердцем и скрывают от глаз любопытных.