не доставайся же никому

ᅠРейден прижимается привычно к Лао своим боком, обдавая, правда, невиданным до этой зимы жаром. может он и не был от рождения Богом грома в истинном своём воплощении, но амулет, плескающийся о стеклянные стенки жидкой электроэнергией (которая, кажется, медленно плескалась теперь и в его венах, так жалко спутываясь с кровью простого крестьянина, коротавшего мирную жизнь в вечном труде), определённо на него повлиял: чужое тело обратилось почти палящим, не по природе выносливым, стойким и сильным, и даже разум его, кажется, подвластен стал изменениям. они являлись в прошлом своём приземлёнными, не мучающими свои сердца философскими вопросами рабочими, и все заботы в родной деревне касались, дай бог (теперь это звучало странно), корки хлеба на вечер для себя и родных. ни в жизни бы будущему монаху не подумалось, что заметит он когда-нибудь за другом своим несвойственную ему хладную отчуждённость. ᅠмолвля истину, правда, Рейден не был холодным, отнюдь; просто фермер нашёл его вдруг в миг остывшим ко всему, что ценили они раньше на свете. зной утра, сытность еды, рыхлость земли под ногами не оставляли будто в его душе и капли былого тепла и спокойствия – мужчина боялся взглянуть в его сердце однажды и не найти места там ни себе, ни любви к общей родине и их близким. сердце самого Кунг Лао с каждым днём опутывалось скоротечно гурьбой сомнений и страхов, как зарастает сполна пшеничное поле гурьбой надоедливых сорняков и канатников, стоит хозяину обделить его необходимой заботой. он ловил редкий миг тихого товарищеского довольства лишь когда храм вновь, как и месяц назад, удостаивался встречи со своим покровителем – Богом огня, и встреча эта каждый раз неумолимо внутри что-то лопала, звонко, до одури; может нервы, потому что воин сжимал кулаки слишком сильно, когда Лю Кан звал громовержца избранным, может лёгочные альвеолы, потому что воин заходился жалко-притворным кашлем слишком тяжко, хуже любого туберкулёзника, когда Рейден в сотый раз спрашивал Бога огня о Внешнем мире. ᅠв теле этом, стоящем сейчас полево, несмотря ни на что найдётся всегда для него верный друг и соратник... но уж казалось, что это «всегда» не продлится желанно долго. ᅠбелые мухи быстро липнут к растрёпанному гнезду бурых волос – у Кунг Лао на голове, наверно, всё ещё хуже. хорошо, что прикрыто шляпой. Томаш – тихий, то до добродушности простой и честный, мягко срезающий углы тяжёлой учебной программы Би-Ханя, то перенимающий кровную (ха-ха) колкость этого ходячего арктического ледника, тягуче мнительный, стреляющий взором так откровенно в неотесанных свежаков жгучим подозрением, Томаш – сорвал их туши с нагретых постелей, шепчущих ворохом простыней о последних пяти минутах, задолго до того момента, как самый первый луч солнца тускло вынырнул из под могучих, вздыхающих морозом и дикой стужей северных гор, острыми пиками вонзающих свои точёные верхушки в далёкое небо. ᅠ– и не надеялись на благоразумие ваших пустых голов. – было первым, что услыхали они от многоуважаемого лаоши. ᅠэто было и первым уроком: Би-Ханю не нужен повод, чтобы вас оскорбить. не сказать, конечно, что повода не было вовсе в тот занимательный вечер средь длиннющих коридоров гостевой Лин Куэй. они впрямь повели себя кучкой задорных детей, размозжив какой-то-там-вековой-артефакт-их-семьи вдребезги руками честного Такахаши-сана, что пытался лишь выдернуть ценность из бестолковых лапищ Карлтона и тут же с великим стыдом признался в ущербе подошедшим Грандмастеру и Лю Кану. конечно, племя убийц не было настолько глупо и пафосно, чтобы притаскивать оригинал в помещение для гостей (даже при том, что за долгие столетия существования клана из-за его специфики появлялся здесь крайне узкий круг доверенных людей и божеств), потому Саб-Зиро смиловал их словесным отрёпом (Лао был уверен, что не будь в комнате той Бога огня, дело не спустили бы с рук), но каждый звук, издаваемый им, оставался для всех грубым, издевательским ударом под дых, и по сей день крестьянин может поклясться, что видел, как с языка криомага срывались тогда дурно пахнущие капли кислоты, мигом впечатывались зелёными лужицами в пол и разъедали лакированные дощечки у его ног. ᅠбыло откровенно стыдно, ещё бы. Лю Кан удивительным даром убеждения выторговал для них, верно, самую редкую практику за их жизнь – стать, пусть на короткий срок, учениками могущественных представителей Лин Куэй, дабы подготовить себя к турниру – и, в благодарность ему, первыми впечатлениями о них стали... ᅠ– ...бездумность, глупость и варварство, – голос не дрогнул ни на децибел вверх, но и без того звон в ушах разливался для юноши как из рога изобилия. ᅠи седмицы не стукнуло с той их маленькой, недалёкой проказы, как в чужих владениях они были уже не простыми инопришеленцами, но краткосрочными подопечными, удостоившиеся обучаться самим Грандмастером и его приближёнными. потому, собственно, и стоит он сейчас на промозглом дворе сзади Главного дома, нервно теребя всеми конечностями, лишь бы не отдать без боя тепло стыле гористой тундры. рядом глухо вздыхает Рейден, разбавляет льдяной воздух крошечным клубочком пара, и порывистый грубый борей быстро растворяет его в себе, безжалостный в своём безразличии к доле чужеземцев. конечно, тёплые одеяния выдались им уж как пару ночей назад, но вялые и непроснувшиеся (поднятые, к тому же, даже не днём, а ещё до рассвета!), выдернутые из мягких кроватей та-а-ак несправедливо, ученики не спасались даже ими: буйные ветры щипали щёки и нос, больно вгрызались в уже покрасневшие уши, обдавали глотку мучительным холодом даже через крепкую шею – обещали, словом единым, Лао пару дней кашля с соплями. ᅠвсё его существо в абсолюте не было готово ко всему, что касалось Лин Куэй; он не мог вытерпеть ни местного климата – резко-континентальный, студёный до безобразия, даже окна их комнат обезображивающий в бело-синее нечто, покрытое узорами инея – ни здешних людей – как на подбор молчаливые и лукавые; генетика, видать, что ли? с Куай Ляном более чем парой фраз младой воин переброситься не успел, потому и приятного о нём ничего пока что не думалось – он отправлен сейчас на какую-то миссию, подробностей которой они, конечно, не получили; Томаш, как проносилось в его мыслях ранее, был попросту кривым зеркалом рослого брата – секундой мирный, безмятежный, секундой колючий, опасный. Би-Ханя же, кажется, и вовсе никто тут не жаловал, так что касательно него ученик не был белой вороной. ᅠвиновник их непродолжительной дрёмы скрылся тропкой частых следов по заснеженной мощёной дорожке прямиком к соседнему зданию. Лао не считал, но когда серая во всех смыслах фигура, наконец, вынырнула из укрытия дома, в котором наверняка до сих пор хранились упоительный жар печи и полутьма раннего утра, ведя за собой ещё одну пару мысленно досыпающих бедолаг – Джонни и Кенши предыдущие отпечатки сапог уже успели покрыться лёгкой припорошью колючих снежинок, и не мог сказать он, это Врбада с зарёй, подобно им, являлся столь же нерасторопным и медлительным, или же молочная рассветная вьюга разошлась без него пуще прежнего. на деле, конечно, эта «вьюга» – мерно по обычаю падающие хлопья, не резвее будничного снегопада, но для южанина, в жизни своей не видавшего ничего ниже нуля, это представлялось суровейшей зимней бурей. Такахаши-сан – единственный, поди, средь их четвёрки, кому не чужд был столь строгий ритм жизни, был и единственным, кто пытался сохранить уплывшие далеко за горизонт ещё в первую стычку с линкуэйцами их честь и достоинство – стряхнул быстро с лица усталость, натянул внимательность и чуткость, чуть ли в рот Врбаде не заглядывал, пока в уши лился его монолог. бывший фермер из вежливости перед чужими тоже желал избавиться от противного, обманчивого демона – сонливости, но она раз за разом дурно толкала его голову к низу, заставляя юношу клевать носом, слеплять обратно глаза, превращаясь в какое-то глупое подобие театральной куклы, которой обрезали все нитки разом. Томаш смотрел на них неодобрительно, но и без неуместной ярости; известна ему была ученическая доля, потому лишь медленно отсчитывал вместе со своими словами секунды в поиске той, за которую Грандмастер разберёт в тенистом рассвете их пять неказистых фигур: четыре поджавшихся в себя от хлещущего по щекам ветра, одну смело подставляющую обе для удара. ᅠдаже частенько смыкая веки в усталости, Кунг Лао не оставляет странные беспокойство и волнение, таящиеся где-то в узкой черноте зрачков напротив, незамеченными. Врбада знаком ему не больше луны, и видались они, ей богу, однократно в неделю, когда Лин Куэй по началу посещали Ву Ши, а не наоборот, стремясь понять, способна ли их «сбродня неотёсков» (милейшее прозванье, подаренное тогда ещё будущим лаоши) потянуть хоть какие-то стандарты клана, но отчего-то монах разбирает в чужих глазах так легко смятение и тревогу, что даже успевает ощутить лёгкий укол милосердия и сочувствия; до того мига, конечно, как за этим понуро-бледным телом вырастает новый силуэт: гордый, острый, впрямь вырезанный острейшим клинком Лин Куэй из синеющей льдины, молчащий, но всем нутром так легко заявляющий о собственном превосходстве, хлёстко занижающий всякое чужое достоинство. вялость мышц как-то быстро спадает сама собой; её сменяют из ниоткуда взявшиеся жгучий жар и готовность к бою – это кровь разгоняется, наконец, должно по телу, согревая, насыщая вместе с этим адреналином. наверно, в его сознании до сих пор не забылись первая встреча и все последующие, уже ментальные столкновения с Грандмастером, потому и собирается в кучу он после малого сна даже не с лёгкой руки – с одного лёгкого взгляда наставника.

***

ᅠтренировка утомительна, этого не скроешь. он удачлив сегодня, определённо – обдающая холодом даже на расстоянии ладонь Би-Ханя проносится у плеча, но не наносит удара; Лао успел отскочить в сторону. мышцы горят и ноют. ни капли не греющее землю солнце успело сорваться с пиков гор около двух часов назад и тянется сейчас постепенно к самой вершине неба. завтраком им послужила больно скудная, жалко жидкая похлёбка, отчего живот уже ощутимо скручивается скребущим по стенкам желудка голодом, рот неумолимо наполняется слюной, а мозги – мыслями о стрепне мадам Бо. он позволяет себя заслуженно расслабиться и умерить стук сердца, когда линкуэец, наконец, отступает, насытившись будто его мучениями. на лбу и крапинки пота нет; всё утро он занят проверкой будущих чемпионов, а видок, что палец о палец не ударил! монах сгибается, упираясь руками в колени, ровнит дыхание, выглядывая в наметевшем снегу крапинки плиток с узорами, вроде как, дракона, скрывающегося за его толщей – всё, лишь бы не наполнить разум едкой, пытливой завистью. зависть плохое чувство, Кунг Лао, не достойное истинных бойцов и воителей. ᅠ– взглянуть на результаты не стыдно, – Грандмастер поворачивается к нему спиной – идеально ровной, будто позвоночник подвесили за невидимый крюк, чёрт возьми, и не тяготит его земное притяжение вовсе. – но прискорбно. вы в отвратительной форме. Лин Куэй исправит это. если сможет, конечно. ᅠон не видит лица лаоши, но и видеть не надо – оно, верно, серьёзное, грубое, с карими насмехающимися глазами и с ни намёком на насмешку ртом. вместо этого монах поднимается, глядит на Рейдена. картина приятней, но не сказать, что слишком. Саб-Зиро проверял их по очереди, и фермер был вторым. криомант без разбору повалил его на ноги, как только чемпион принял стойку – Кейдж, Лао и Кенши синхронно съежились, когда обувь линкуэйца глухо ударилась о руку. лаоши бесцеремонен, спору нет, но он не маньяк, чтобы бить ученика серьёзней, в живот. сейчас Рэйден стоит, потирая ушибленную конечность, тихо шипя, сжимая челюсти, чуть подрагивая от того, как легко льдяной ветер кусает его вспотевшую кожу. Кунг Лао сдерживается, чтобы не подбежать к другу; фермер не медик, конечно, да и повреждение – пустяк, но хотелось в миг этот неприменно встать рядом и унять хотя бы ментальную горечь – прозвать Би-Ханя всем известным деревеньщине ругательским лексиконом. ᅠмаг отпускает их, провожая задумчивым, кровожадным взглядом. намекает кажется: дальше – хуже, хуже, хуже, и нет просвета на дне жизни зелени Лин Куэй для надежды или любви. последнее Лао особенно беспокоит.