не доставайся же никому

ᅠзабыть невозможно землистый и душный Фэнцзянь; дышалось, гулялось там по холмам и рощам спокойно, как не бывало и не будет для него ни в одном другом месте. тут и таинство отсутствует престранное – для всего живого нет на свете пристанища правильней родины, а монах, пусть и рвущийся с детству на волю, ни разу до этого не покидал дома и осознал простую истину позже других. не жалел конечно, отнюдь. какого сожаление быть защитником своего мира? присуще это только предателям, беглецам, и то, вселенское милосердие Шаолиня разглядит и в них чистую любовь к своему дому, омрачённую, правда, простым человеческим разочарованием. отчизна мало кого манит культурой, властью и золотом. Лао она манит горным хребтом вокруг деревни, на закате – на том самом закате, который суждено ему было увидеть ещё при рождении – наливающимся приятной вечерней прохладой и румяностью, точно спелеющее яблоко; кривым живописным кустарником, какой рос во всём поселении, обнимал зарослью каждый дом, и своим низким-низким круглым цианным небом. ᅠон никогда не был на море, только пара старых картин на кухне мадам Бо поведали глазам о том, что так вообще бывает: дикая солёная вода въедается волнами в золотое прибрежье, будто смешивает в себе его цыплячую желтизну и собственный синий, рождая где-то внутри этот удивительный зелёный, цвет морской волны. небо в Фэнцзянь именно такое; норовит порой слиться с болотным строем деревьев на горизонте в единую кашу, а монах всё равно различит, где тянется высокая макушка кетелеерии, а где струится изумрудной голубизной дышащая высь. ᅠсадов у них отроду не было, только длинное чернозёмное поле без конца и края – как уголь пахаешь, и с десяток таких по всей деревне. зато дальше уйдёшь к холмам – там найдётся настоящее поле; нетронуто, ни разу не пахано, не иссушено вечным голодом человека. трава там высокая и стоячая: по утру выйдешь оттуда весь в мокрых пятнах росы, под вечор обязательно с парой репеев. с Рейденом дорога туда шла не часто – измученным долгим солнцем и жатвой не хотелось нагружать себя пуще прежнего, лечь только в сумерок в спальне и затушить тусклый торшер до следующих первых лучей, однако бродилось там раз в пол месяца на ура: выберешь выходной (или хотя бы не полный день), прихватишь бутыль и чего-нибудь щёлкать, и гуляй, душа, одним словом. ᅠв Ву Ши же были сады. когда чемпионы впервые прибыли туда, Лао, верно, с долгий десяток минут не мог угомонить бегающие глаза, подгоняемые его искренним восхищением и замеревшим сердцем. вокруг всё сквозило благоговением и покоем, от узких мостов над искусственными прудами и извивающихся ветвей вишни, то тут, то там облеплённых чистыми белыми бутонами, до самого храма и его красочных расписных стен, в картинах которых были заключены навеки древние сказания и былины. академия хранила в себе мудрость, красоту и спокойствие со всех уголков Китая, каждой крупицы его культуры, будь то учение, архитектура или фольклор; в первый же визит Кунг Лао поселил в своём сердце совершенное обожание к этому месту. ᅠ «и что не сделай – здесь не как дома» – дума была в мыслях пречастая, и всё же удивительно Ву Ши ему природнился. наверно, дело тогда было не в нём, а в Рейдене. он просто был рядом, как во все годы их общей жизни, разделённой на двоих; их судьбы, кажется, уж многие лета назад сплелись в нераспутываемый клубок, в котором не разберёшь уже никак, никогда, где кончается бытие одного и начинается второго. ᅠмонах завязывал с товарищем диалог до того, как открывал глаза спозаранку – Лю Кан выделил им общие покои в академии. ещё не скрываясь в завтрак лез в чужую тарелку, выхватывая палочками один-два рисовых шарика – в столовой они всегда садились бок о бок. на тренировках аккурат косил глаза вправо, вычерчивая в мыслях все новоизученные приёмы – неизменно справа ведь на учениях стоял Рейден; ведь почему-то, видя его, душа диковинно легко отпускала все неуместные в моменте тревоги, и разум сиюминутно наполнялся теплотой, несвойственной фермеру безмятежностью, как если бы Кунг Лао взглянул на собственный отчий дом. прямо отсюда – обратился бы глазом Бога, разглядев на горизонте среди всех других поселений, больших и маленьких, свою крохотную деревушку, которая для многих, что в прошлом, что в настоящем, являлась не более точки на карте; далёкую, пусть и не отдалённую от него границей чужой страны, как ставший постепенно далёким непризнанный Бог грома и молнии, хотя в физическом понимании протянуть руку и нащупать его чужое-родное плечо было раз плюнуть. ᅠв Фэнцзянь, в Ву Ши время, проведённое вместе, считать казалось делом глупым и бессмысленным; это не долгие часы – монаха оскорбила бы эта жалкая для их с Рейденом дружбы единица времени. дни, недели, месяца, годы... это куда лучше описывало отношения, завязавшиеся ещё в глубоком-глубоком детстве и ставшие позже приятным постоянством, неизменно сопровождающим Кунг Лао в бою и мире, в горе и радости. ᅠв горе и в радости. ᅠ– ты в порядке? ᅠон тут же перестаёт копошиться в тарелке с рисом, с удивительным остервенением пихая пищу в себя, явно без намёка на удовольствие, обычно сопровождающее этот процесс. ᅠпо приезду в обитель убийц они обратились друг другу совершенными незнакомцами и разговаривали куда реже, чем раньше. вывести диалог на что-то интимней погоды и тяжёлых тренировок не выходило с обеих сторон, и носиться вечно рука об руку резко стало минусом. не обычным – колючим и раздражающим, будто тебя сотней иголок напичкали, так ещё и смазав их солью – а тяжелым и сковывающим, пусть и не ранящим напрямую. когда тяжёлая толща воды садится тебе на грудь, сдавливая все внутренности, намереваясь лопнуть твои лёгкие как воздушный шарик, лживо нежно прося пустить её внутрь, наверно, чувствуешь то же самое. ᅠих присутствие друг для друга стало почти мучительным, но тела склеились так давно, что ни один из них сейчас не упомнит, где можно бы достать растворитель; да и Кунг Лао соврёт, если скажет, что этого хочет. ему бы просто дать немного времени наедине со спокойствием и чашкой чая, дабы разобраться, наконец, во всех накопившихся вопросах и бесконечных недопониманиях внутри, но он не может себе этого позволить. знает ведь, в минуту эту Рейден не дождётся его в одиночестве – и от этого он почти готов стать пиромантом, потому что от невообразимого, горького гнева, которого монах до того ни разу за жизнь не испытывал, вот-вот пойдёт пар из ушей, а рот разродиться кислотно-зелёным пламенем – ревностью. однако потребность в долгом и тщательном монологе с самим собой никуда не девалась, от того он так далеко улетал в своих мыслях то за обедом, то перед сном, порой даже на подготовке к турниру. однокашники беспокоились, Би-Хань не стеснялся давать подзатыльники, но никто из внутреннего водоворота спасти Лао был не в силах. ᅠон постарался смахнуть хмурость с лица. ᅠ– нет, – медленно мигает глазами. – перестарались с перцем. – не верю, – и внутренности моментально сжимаются. – что дожил до момента, когда тебе не понравилась чья-то стрепня. ᅠи скупо обмениваются улыбками. наверно, со стороны всё хорошо. ᅠон ест заметно меньше обычного, с явным неаппетитом – яства отдают только преснотой и омерзением. так позорно тянет завыть от того, как под рёбрами ноет; на душе разрастается колкий шторм. он царапает ветром грудную клетку, а затем льётся дождём выше, у глаз. правда, дождь обычно холодный и пресный, а у Лао он горячий, солёный.

***

ᅠего слёзы всё же проливаются в ученических покоях бледной пеленой на очах – не увидеть ничего, так толсто они застилают собой окружение – но не лезут к низу, по щёкам. не могут себе позволить, зайдёт же кто. да и сам он не в мальчишках давно, чтоб давить слабость наружу. её запереть бы внутри – на все замки мира –, возвести до неба булыжневые стены вокруг и забыть навсегда дорогу к этому произвольному замку его безнадёги; и это, в целом, выходит. первые два пункта. ᅠна люду Лао не подаёт виду: резвиться шутом привычно в компании друзей-чемпионов, режет тигром на тренировках, удосуживаясь изредка одобрительных взглядов Би-Ханя, но ни себя, ни Рейдена одурачить не может. бывалый товарищ знает и видит, что с ним чего-то не то, да и с самим им всё также. правда, у непризнанного Бога – Лю Кан, который снова пригласил его на ученье владением стихии, а у Кунг Лао – сухая стена, такое частое в эти седмицы одиночество. ᅠон, несмотря ни на что, возвращается вновь в отвратительную обитель-могилу своего горя, как ни старался бы каждый раз избрать себе другой путь – не выходило, не получалось сбежать от собственных дум. ᅠему помнится, как беззаботно они гуляли в академии Ву Ши – прекрасное место – отдыхая после учений в её пышных цветущих садах и широких древянных беседках; Кунг Лао не нужен был лишний повод, чтобы просто пойти туда с ним – Рейден разделял его восхищение, и ноги как-то сами собой несли мужчин каждый раз в единенье с природой, в тишину извивающихся змеями вишнёвых ветвей и свежесть аккуратных чистых прудов; они глядели подолгу с упоением в светлую водную гладь, прорезанную нимфеями – наверно, то было тоска по Фэнцзянь. ᅠ... ᅠв Лин Куэй нет садов, нет беседок. даже маленьких жухлых брёвен вокруг костра нет, чтобы можно было усесться всем вместе гурьбой. здесь только жадный, голодный мороз, пробирающий до костей холод и утомительные, долгие тренировки. у них, кажется, совсем не осталось причин просто быть рядом, и Кунг Лао совершенно не знает, чем их можно бы было вернуть.