не доставайся же никому

ᅠслова Би-Ханя поселили в младом разуме хрупкую, светлую надежду ещё тогда. может и правда, зря он так себя мучает? так ведь хочется верить. обмануть самого себя последним зевакой на рынке – ничего не было и не будет. плохого. ᅠа хорошего? ᅠони проводят последние дни среди клана в относительном мире. первая оттепель капает им на головы тающим снегом с крыши Главного дома, бежит мелкими ручейками и лужами в покрывале зимы, чей час уже пробил, и слепит отвыкший от хоть каплю греющей земной звезды взор по-мартовски тусклым светом. ᅠДжонни и Кенши семенят в промокшем лесу поодаль от поселения играючи; им ни почём сырой сапог или замаравшиеся одежды, какими они точно станут после этой глупой прогулки. глупо, всё глупо. ᅠ«извини, Кунг Лао». ᅠтяжесть чужой руки на плече и камень на сердце. воздух в лачуге сухой, древесный и тёплый. так пахнут поленья в печи, а после запомнится юноше совсем по другому – так пахнет крах, полнейший и безудержный. Рейден стал чемпионом. кто бы мог подумать. ᅠпряча глаза в полях шляпы, он не знает, что хочет найти в потёртом окне, за которым стелется талый снег и другие дома. маленькие, одноэтажные, для не особо уважаемых гостей, удивительно чистые, пускай он и уверен, что они здесь – за сотню лет единственные жильцы. ᅠогонь в камине трещит и лижет дощечки. снова глаза на него. ᅠ«Лю Кан просил меня сосредоточиться на турнире». ᅠэто едва умоляет его горечь, и Рейден прекрасно знает. чуть ли не дышит, подбирая слова. ᅠ«мы здесь так отдалились». ᅠты только заметил? ᅠнаверно, он должен быть рад, но ревность внутри лишь жмётся на эти слова, давит из себя кровь ему на сердце, хоронит в нём такой неподъемной тяжести жар колючей обиды, что разговор, эту важную для них сейчас тему, он воспринимает только как садистскую ворошь раны – так, решили потыкать палкой в труп скота на бойне. это всё с ним от чистой, обычной скуки; не могут за ним просто печалиться и скорбеть, волноваться, он вовсе в это не верит. ᅠ«но ты же всё понимаешь». ᅠнет, я давно уже тебя не понимаю. ᅠ«мы оказались на новом месте с такой важной миссией. мы засиделись в Фэнцзянь; ты, наверно, был прав». ᅠты так считаешь? или Бог огня нашептал? нашептал, что ты не создан более для мирской жизни, для обычной жизни, для жизни со мной; тебе только горизонты новые покорять, вершить судьбы миров, вместе с ним; и Фэнцзянь ныне, и я, кажется, тоже, уже что-то совсем неважное – прошлое, прошлое, это только забыть, навсегда скинуть в пропасть, только избавиться так брезгливо, как избавляется разбогатевший рабочий от своей старой крестьянской рубахи. ᅠ«если бы это случилось раньше, было бы проще. а так... слушай, чемпионат ведь не навсегда. когда всё закончиться, мы вместе отравимся в Шаолинь, хорошо? как ты хотел. и наверстаем всё-ё-ё, всё, что упустили». ᅠ«обещаю». он не сказал обещаю, как говорил обычно. мелочь, но разъеденному паникой хватает, чтобы воспринять всё сказанное как ложь. самую горькую, самую чёрствую ложь, которая когда либо касалась его ушей, которую тяжело проглотить – она царапает горло, мешает дышать, оставляет на языке вкус мертвечины, и в носу застревает тлен – но он всё равно глотает, вымученно, послушно и оскорблённо. ᅠодин из последних их дней тут, в Лин Куэй. ᅠ– место паршивое, – актёр жмётся спиной к тонкой сосне, и Кенши по-няньски трёт ему отнятые очки – конечно, не хватило ему этих японских сдержанности и аккуратности, чтобы не свалится на лужи. – но не скажи, будем скучать. ᅠон говорит за них обоих; Такахаши только ему улыбается. все довольно быстро привыкли к его молчанью и кроткости, и к тому, что Кейдж говорит всё за него; к тому, что их двоих разлепить стало вдруг очень сложно. и Лао, кажется, снова завидует. ᅠ– жалко Рейдена нет, последний раз тут. чего ты его не позвал? ᅠмужчина поворачивается к нему вопрошающе, а монах будто нем, и ему совсем не хочется отвечать. три месяца возводил себе образ вечных легкомыслия и веселья, а теперь сил его уже нет. ᅠ– тренируется, – под ногами находится камешек. всё чешется бросить его наотмашь. – чемпион. ᅠактёришка только смеётся, тянет как-то измученно: ᅠ– да-а-а, чемпион... ᅠему, наверно, как и всем им, немного обидно от поражения. хотя, Кейджу должно вдвойне – звезда боевых искусств или как его там... побит простым фермером. ᅠ– и всё же, – он жестикулирует ярко, как и всегда; ведёт пальцем к верху медленно от одного друга к другому. – у меня одного ощущение, что так всё и должно быть? ᅠКенши на его изречение невнятно ведёт плечами, смотрит куда-то вдаль; наверно туда, где острые пики серебряных гор колят брюхо синему небу, когда монах падает взглядом в сырую землю и талый снег. ᅠда, он определённо чувствует это. ᅠна секунду их съедают лишь отзвуки лесной живности и тихий ветер, гуляющий в ветвях. не дождавшись ответа, Кейдж и сам как-то тускнеет. ᅠ– амулет, все эти вечные тёрки с Лю Каном, – его лицо теперь хмурится в своеобразном разоблачении. – дураку понятно, что он, кажись, сразу в любимчики подался. и зачем тогда весь этот цирк... ᅠмужчина отрывается от дерева, прикрывающего его спину; за пару шагов он там же, где Такахаши-сан, и глядит туда же, куда и он – пейзажи здесь всегда какие-то скучные. голодному глазу не за что зацепиться, и не удивительно на самом-то деле. зимой всё – старая киноплёнка; чёрное небо и белый снег; деревья, кустарники, полигоны, здания и их крохотные обители сливаются только на горизонте, размывая едва его жёсткие прямые края. по весне белая порошь тает, седеет до грязно-серого одеяла, истончающегося с каждым днём, и показывает свету теперь первый пробившийся к воздуху пятачок тёмной поённой земли – она отоспалась в морозные стужи сполна, и Кунг Лао уверен, что даже здесь, на суровом севере, ей не понадобится много времени, чтобы поселить на себе и своих глубинах тысячи младых побегов. ᅠцветущий, зелёный Лин Куэй представить почти невозможно, недоразумение ведь. но так бывает, как бы не верилось. наверно, в следующий раз, когда придётся сталкиваться с такими разными тремя братьями, он, по-детски немного, попросит их рассказать – «какое у вас лето?». Кейдж, конечно, их не поймёт – существуют фотографии, отчего им корчить из себя поэтов, но ему будет очень тяжело объяснить как бездушно для них светятся цветные квадратики на маленьком экране. для него-то в них и вправду вся душа, весь мир и вся жизнь. ᅠ– сказал бы всем сразу, и Черничке бы мозги не парили. мы ж тут точно три лишние туши, а? ᅠон прыскает со смеху, несерьёзный, хоть и понурый, а Кунг Лао заставляет задуматься. раз актёришка даже этот заметил, может и вот она, истина в последней инстанции? всучена ему судьбой на открытой ладони. «глотай, через силу, снова, только больше не ложь». ᅠу него есть время над этим подумать. ᅠкогда они покидают наёмничий клан, Рейден первым ступает в развергнувшийся на арене у Главного дома портал. Кунг Лао идёт за ним следом, чувствуя, как всё тело щиплет, кусает жар пылкой красной стихии, и перед глазами вертятся змеями багрово-жёлтые всполохи. ᅠдля телепортации хватает только пары шагов; Томаш однажды сказал, что если уйти достаточно далеко – окажешься в неизвестном месте, в сотнях миль от назначенной точки, и монаху сейчас наивно хочется разбежаться. ᅠно они наконец-то в Ву Ши, спустя три с лишним месяца. он вкопан в резной, заросший редкой травой камень тяжёлым истуканом, совсем, совсем не двигаясь; пусто как-то смотрит. ᅠакадемия обнимает его по-родительски: сладким душком пока незрелых плодов среди порозовевшего сада, тёплой желтизной солнца, капающей лужами чрез потемневшую, налившуюся весенней свежестью молодую листву, мягким голубым небом без хлопка несущихся в даль облаков. его больше не колит жёсткий серебряный пик – напротив, щекотит полная, частая сакура. он так ожидал этой встречи, а на сердце лишь чёрный вакуум; его едва трогает вид природнившихся древяных стен храма, аромат благоговейных свеч. правильно ему давно думалось – дело вовсе было не в месте, нет; ему всё равно на Ву Ши, оно совершенно ему ненужно, ему нужен, конкретно, любимый его человек. ᅠторжественная суета протекает быстро и мимолётно: их встречает Лю Кан, они стучат кулак о ладонь в едином порыве, Бог огня толкает краткую речь об их таком скором путешествии во Внешний мир, и Кунг Лао слышит, как все вокруг суматошно болтают свои надежды и мысли. они с Рейденом снова селятся в одну комнату академии, как было когда-то, пару лун тому назад, и между ними два маленьких шага по скрипучему полу – огромные, непреодолимые километры. ᅠтоварищ лопочет ему что-то об одном из монахов – Веньяне, кажется –, просит Лао пойти вместе с ним проведать его по утру, пока они заправляют кровати и тянут со своих тел дневные одежды, сменяя их лёгкими, вечерними. громовержец на вид спокоен, лишён всяких тревог; распахивает ставни, пуская в комнату запах цветущей вишни и ночную прохладу пруда у их окон, любуется тихо иссяней теменью, накрывшей Ву Ши, с тёплым и чистым восхищением, застывшим в глубоких карих глазах – без света они кажутся чёрными-чёрными, и блики на них – редкое крошево размытых в тумане звёзд, на которое Лао взглянуть не решается. смотреть очи в очи друг другу стало неловко и грустно. ᅠон не знает, верит ли Рейден в собственные, сказанные в прошлом, слова, и от этого так спокоен, убеждённый, что их дружба непременно наладиться, или понимает прекрасно неправду свою больше него, и поэтому тянет так долго, мучительно много времени до момента, когда чужая горечь полезет, наконец-то, наружу – досадным, жгущим лицо, глаза и щёки, таким обидным разоблачением. и не знает верить ли самому. так страшно обсчитаться, остаться в дураках, обмануть самого себя последним зевакой на рынке. ᅠкогда он засыпает быстро, спокойно, на своём ложе, Лао только мечется загнанным жеребцом по смятой постели. ворочая белые простыни, смотрит на потолок, смутный, задымленный синим мраком первого часа ночи, неспособный перестать думать. может, его душу тяжелит какой-то страшный, особенно страшный грех, раз их Хранитель обрёк его теперь на тревожное, понурое ожидание своего приговора? такого, вероятно, жестокого приговора, на который он больше никак, совсем никак повлиять не может. чего сейчас вести его в сады, чего сражаться бок о бок, чего молвить искренне на ухо о самых светлых и робких чувствах; в их системе координат Рейден теперь – чистый Бог, гордый, высокий, непостижимый, вознёсшийся в самый настоящий Олимп, и Лао – маленький, бедный, жалкий паломник, чья судьба – разбить себе голову о полы его храма. крест столь позорный и грязный, которого он вовсе себе не желает, и всё же тащит упрямо, с упорством, только прямо к собственной гильотине. ᅠон трётся щекой о подушку; поворачивается лицом к тому, о ком сейчас – всегда и везде – его думы. Рейден спит сладко и бестревожно, как самый невинный ребёнок – нисколько неважно, что за душой у него один загубленный человек. круглый лик, аккуратные пухлые губы, украшенные веерами ресниц сомкнутые веки, не умеющие злиться ёлочки-брови – совсем не то, за что Кунг Лао его полюбил, но он никогда ему об этом не скажет. ведь вовсе ныне не скажет, что любит. ᅠв миг к горлу ожидаемо катится тошнота, а к глазам – слёзы. я тебя люблю. ну неужели так сложно? в мыслях всё очень легко... нет, нет, даже тут тяжело – у него ноет под сердцем и течёт по лицу. его никто сейчас не увидит, даже спящий рядом товарищ – и от этого спокойно до печали и печально до спокойствия. гордость нетронута, достоинство не задето, а одиночество и покинутость метят глубокую дыру средь груди. ᅠпостель кротко, безропотно питает в себя воды его печали. он открывает глаза, разлепляя почерневшие от влаги ресницы, и снова глядит. в темноте – очертания мебели и мерно спящий товарищ. очи цепляет резная тумбочка, точнее то, что на ней лежит. ᅠмягкий голубой свет – цвет раннего утреннего неба в Ву Ши. для Лао только – лазурная длань жестокого, пропащего океана, навсегда утянувшая Рейдена в недра глубоких вод. ᅠамулет. этот проклятый амулет. с него всё началось. ᅠмысль приходит быстро, суматошно почти. можно забыть о сне – больше это неважно. тихо скрипит кровать, ворочаются простыни, ступают крадучись босые ноги по древяному полу. он застывает в темени глыбой над чужою кроватью и мнётся. «прости. хоть знаю, что не простишь». ᅠбесшумно клацают зубы и дрожит тело, когда он берёт артефакт в свои пальцы – по коже секундой бежит электричество и больно кусает руки; будто знает в самом-то деле, какую беду задумал его поднявший. Кунг Лао это не остановит. ᅠРейден привык, верно, к этому свету, потому и не просыпается, когда напротив брызжет лучами подарок Бога огня, и когда он исчезает. ᅠмонах выходит на улицу, аккуратно притворив дверь. шагает на чуть поросшую травами каменную тропу шаркая; смотрит на остальные дома – свету нигде не видать, академию охватил сон уже очень давно, но обошёл его стороной. он не считает себя более одним из великих воинов-избранников лорда Лю Кана; понимает – этот титул отныне никак к нему не относится. никому и в голову не взбредёт считать его после примером чистоты, смирения или чести (к которым он, вопреки буйным чертам, безукоризнительно стремился). Лао не чувствует в своих движениях и капли былой силы; та отточенность, которую часами вбивал, втаптывал, всучивал ему остервенелый, жестокий Лин Куэй, улетучилась с самым первым его порывом, эгоистичным желанием вернуть подаренного судьбою друга себе. наверно, увидь его Би-Хань – расстроился бы даже; столько времени всосала его чёрная, негожая, дурная, как оказалось, душа – криомант так и не смог его ничему научить. ступать ему теперь по этой земле вором и отступником. ᅠ здесь этого делать не хочется – из логики ли, из эмоций, он не знает, и идёт только неслышно отсюда прочь. ᅠмог ли Лао предположить – мог ли вовсе кто-то предположить – как закончится теперь их маленькая, счастливо-грустная история? он же более чем уверен – она закончится; закончилась ещё тогда, когда наглые, плутоватые руки добрались до этого дрянного амулета. Рейден не сможет, не захочет – отчего ж ему ныне? – более его в собственных глазах покрывать и оправдывать; действо – прямой вызов ему, прямой вызов Лю Кану, и от того, как близко они сплелись, монах охотно распахивает ворот ночной рубахи – душно, неимоверно, это всё слишком для него много. даже бредит слегка, мимолётно, как горячие руки безжалостно и спокойно жмут ему шею, желая смерти, но это лишь плодоносит фантазией его слабо шевелящееся сознание, затянутое молочной пеленой животного страха. ᅠзелень щекотит ноги пуще, когда он покидает тропу. полево – крепкие стены, в которые облачён весь Ву Ши, словно крепость. его прячет собой густой ряд каштанов и редкий кустарник. только они сейчас свидетели его злобы, его ревности, его слабости. ᅠ..как слаб он за вьющимися по всей поднебесной могущественными драконами, чей хозяин – кузнец целого мира, всего сущего, что он повидал за свою жизнь. конечно, стоило Рейдену увидеть его – образ Лао тут же затмился божественным ликом, нескончаемой силой и по-настоящему вселенской мудростью. иначе, наверно, и быть не могло; так должно было случиться. ᅠладони жмут подло отнятое. знает ли сам Лю Кан о том, чему суждено вскоре произойти? есть ли это часть его немыслимых земным людям планов? для Кунг Лао всё это останется неизвестным. это – его исход, даже если он его не выбирал, даже если все мысли, вся ревность и, больше ничуть не светлая и не кроткая, любовь подсунуты ему молчаливо извне; исход всех замыслов божьих. он самоуверенный и горделивый, но так удивительно просто принять – негоже ровнять себя с кем-то, подобным творцу. думает только снова – «так должно было случиться». ᅠводит теперь глазами, ищет. так наивно, наверно, думать, что амулет хрупкий. темень лежит глубокая, и он путает пальцы во влажной траве. что будет, когда он ударит? руки только в грязи, мокрые, а нужного нет. развергнуться небеса? опускается полностью на колени и шарит. придут сами Старшие боги? рот кривит от лёгкой боли; радуется, так кроваво и совсем не искренне радуется. их очень разозлит падший, богопротивный смертный. камень – чистое лезвие, он клянётся и режется по собственной глупости. только его злоба сильнее. ᅠсерое мешается с красным; Лао жмёт до боли острый гранит и ни о чём больше не думает. поражение Земного царства, гнев Лю Кана, чёрное пятно на честном и добром имени – всё пепел, всё пыль, если им суждена разлука. он не переживёт отречение от Бога и целого мира, как не переживёт отречение от него; простое и короткое «я тебя не люблю». это звенит в голове, навязчиво прорезая ночную тишину, что хочется колоть уши, глаза, в надежде остаться глухим к смятениям своей души, слепым к любым последствиям недалёкого поступка; чтобы весь разум отныне сузился до одной истинно важной мысли – может, если он сделает это, Рейден к нему вернётся. ᅠпо руке к низу уже слабо течёт и пахнет железом; он давно занёс камень и всё никак не решается. ну неужели так сложно? в мыслях всё очень легко... ᅠон оборачивается и глядит с ужасом в такое же наполненное ужасом лицо. сухой и бесцветный голос, который совсем не хочет верить. ᅠ– Кунг Лао? ᅠРейден стоит, замеревший средь высокой травы, точно один из клёнов – новый свидетель его эгоистичного самодурства. стоит и смотрит, ничего больше не говорит; парализован чужим неожиданно ожидаемым предательством. думается, лучше бы монах не оборачивался – тогда бы хватило и сил, и смелости, и гнева, и обиды. теперь внутри только сосущая пустота; нет, прямо перед ним он ни за что этого не сделает, даже если охотно до жути. вроде ничего ему ныне не стоит довести это действо до отчаянно задуманного – падать уже ниже некуда, разве что в Диюй –, но он иррационально не может, только упирает гранит в колено и отворачивается от друга. чего говорить, вовсе он ему больше не друг. ᅠ– Кунг Лао. ᅠРейден слышится ближе, шепчет зелень и егозят тревожно шаги. чужая ладонь накрывает плечо, и он почти готов получить по лицу, или в живот – так ведь больнее. даже жмурится последним, последним трусом, убеждая себя, что просто не хочет видеть его лица в этот момент – никогда они не поднимали руки друг на друга вне учебного боя; и секунды бегут, а раны на Кунг Лао так и не расцветают. он покорно ждёт жжения боли, какую несёт ему справедливое наказание, но оно не наступает по неизвестной ему причине. ᅠв неясных чувствах поднимает голову на него, раскрывает очи пугливо. может, он желает узреть в его чертах кого-то другого? кого было бы ни капли не жалко ударить, кого легко беспристрастно схватить за шею и провернуть, и не столь горестно упрекнуть в плевке на многолетнюю, даже, как ему порой думалось, вечную дружбу. но лик его никак не искажён, и в нём до отчаяния легко разобрать монаха. в глазах – снизу вверх – Лао не видится злобы. только первородный, дикий испуг и какое-то мглистое бессилие, будто у чемпиона перед глазами мучительно умирала Земля. для него, должно быть, оно так и было. ᅠмолчат они оба бесхитростно и нерешительно; осознание, что даже сейчас им совсем нечего друг другу сказать, полощет сердце в натуральной жгучей щёлочи и разъедает его насквозь, пусть и монаху казалось, что там давно ничего не осталось – голодная, алчущая ревность внутри него не знала пощады. любой другой бы, не-Рейден, первым делом вырвал бы с чужих рук артефакт. вернуть себе дорогую во всех смыслах вещь кровью врага по локоть – идея по-очевидному правильная, а он стоит только перед ним и к амулету даже не тянется. мысль протянуть его самому кажется до одури лицемерной; Кунг Лао остаётся боязливо шлёпнуться взглядом в пыльные землю и камень. ᅠминута эта тянется утомляюще долго, зловеще; в ушах натужно трещат нервы и скачет с свирепством усталое сердце. сердце Рейдена тоже устало – это мелькает в затянувшей глаза солёной влаге, в опущенных плечах; в секундной, доступной только его товарищу, слабости, коей враги Земного царства никогда не смогут воспользоваться. зазря воину думалось, что до чемпиона более ему ни в жизни не дотянуться – он сам теперь клонится близь к нему, на ватных ногах, порывается каждый раз разбить густо облепившее их безмолвие, и каждый раз лишь воротит лицо мимо чужого лица, скрывая бегущие по щекам слёзы. ᅠстыд ворочает нутро верх дном лениво, наматывает неспешно кишки и ломает рёбра по одному; и даже если Рейден к Лао не притронется, тот уже готов пасть головой к его ногам, лишь бы стереть печаль с горячо любимого лика. ему желанно сейчас сорваться без лишних мыслей с земли, притянуть друга к себе, обнять так просто, крепко, как в детстве; снова почувствовать неестественный жар одарённого тела, спросить позже с толикой мстительной злобы, кто посмел так глубоко ранить его товарища – да только сам он и есть причина влажным и грустным очам, и никто, как Кунг Лао, больше его не утешит. ᅠ– я никому не скажу, – голос Рейдена – вой ветра в спящих горах, оглушает хлеще ударов. – я никому не скажу, обещаю, – вторит сам себе. садится напротив, на колени, совсем теперь не похожий на Бога, которого монах возвёл в своей голове. марается о грязь, о кровь, о пот, хватая Кунг Лао за обе руки, лишь бы тот его услышал. запинается, задыхаясь трудными по горлу словами. – просто, просто извинись. ᅠи он умоляет его, как не должно Богам умолять маленьких, жалких смертных. ᅠ– извинись, прошу, извинись передо мной. ᅠв глазах Лао неминуемо мутится. воображение прежде рисовало ему картины, совсем не похожие на то, что видно сейчас – это ему доля просить, драть голос гвоздём по стеклу, лить слёзы в надежде, в ней же цеплять одежду товарища. ему; отнюдь, отнюдь не Рейдену. а он винится перед ним, будто сам же всучил ему артефакт, будто сам упросил на это подлое действо, будто и знал сам заранее, что так будет, но ничего не сделал. ᅠчеловек рядом с ним жмёт ладони, кусает растерянно губы, ловить старается чужие глаза, какие Кунг Лао отчаянно прячет. ᅠчеловек рядом с ним – ранимый и в минуту эту встревоженный, преданный – в обоих смыслах этого слова. ᅠи понимание медленно льётся за край его обманутого, измотанного сознания. ᅠ– прости. – роняет на грани слышимости, тоскливо думая, «хоть знаю, что не простишь», и вопреки получает ответ – тихое, ласковое «прощаю». ᅠэтого хватает, им обоим хватает, от макушки до самых пят – объятья скомканные, но до блаженства родные; монах без стеснения хоронит лицо в сгибе чужого плеча. они до селе нервные, бледные от испуга и вымазанные пыльной землёй, но аромат облегчения режет воздух – и тревоги баюкаются скоротечно близостью и откровением. ᅠони томятся наедине почти целую вечность, прежде чем Рейден встаёт, мягко тянет Лао за собой; колени движутся неохотно, почти предательски желая свестись. он ведёт товарища за руку прочь чуть торопливо – торопливы и надежды забыть это место; выдворить печальные мысли, навсегда сжечь мрачные воспоминания. монаху труднее – очи провожают измятую траву, окрашенный кровью камень, осквернённый грехом пейзаж, и ещё нескоро безвозвратно с ними простятся. чемпион беззлобен, отходчив, ему ли не знать, но смириться самому – дело долгих, мучительных месяцев и бессонных, как эта, ночей. ᅠ– пойдём, – его зовут, когда ноги путает влажная зелень, и он медлит шаг, тормозя. лик Рейдена – заплаканный и красный, описывает всё произошедшее живее этой затхлой, унылой поляны. – утро вечера мудренее, Кунг Лао. ᅠдеревья прячут луг низкими кронами, тоненькими стволами спешно, стыдясь, с каждым их шагом – монаху более не разглядеть его за ними, и оставленная роща покорно молчит. ᅠЛао знает – всё сегодняшнее непременно останется в тайне.

ᅠ***

ᅠоно и осталось. ᅠвремя понеслось буйной рекой с той поры; вразрез долгим, мучительным месяцам средь нелюдных гор Лин Куэй. ныне полноправному монаху нередко думается об этом. слово Рейдена, как, впрочем, всегда, было искренне и надёжно – чемпионат и их сумасшедшее путешествие во Внешнем мире окончилось ожидаемым отправлением в Шаолинь, какими бы сомнениями Кунг Лао не терзался. ᅠв моменте Смертельной битвы им было далеко до важных, откровенных разговоров, кои оба, они оба, он уверен, вынашивали в своих головах все редкие минуты спокойствия; оставалось лишь смиренно сложить до мирных дней, и мирные дни наступили. ᅠШан Цунг повержен. Земное царство пусть и временно, но в безопасности. о поступке монаха никто не узнал. вопреки этому, в безопасности он себя ни капли не чувствует. ᅠони лежат с Рейденом на траве в двух ли от храма, распластавшись по изумрудному покрывалу звёздочками на ночном небе. «поле без конца и края» небрежно вертится на уму, хотя родные очертанья Фэнцзянь в голове за Сунь До давно не всплывали; теперь за пёстрым строем деревьев высится лишь Шаолинь. тишь стоит благодатная; почти хватает для того, чтобы расслабиться насовсем, но даже так душу скребёт песок недосказанности. он ведь так и не сказал; ничего не сказал. ни о чувстве – столь сильном, отчаянном, потянувшим его на злорадное преступление, ни о яростной ревности, ни об колючей обиде, ни о том всём, о чём предпочитал не вспоминать; оно как-то само собой раз за разом клинилось в мозгу посреди других мыслей, заставляя погашенную тревогу разрастаться в сердце очередным, новым пожаром. может, его могло бы потушить время, но сил, наверно, не хватило бы проверять. ᅠ– Рейден, – Лао неловко приподнимается, садясь прямо, пуская гуляющему по лугу ветру вспотевшее загорелое лицо. товарищ беспокойства его как всегда не замечает – безусловно, делает вид – удосуживая упереться на локти, чтоб его видеть. беззвучие теперь разливается громкое, и лицо монаха алеет от одной мысли опустить с языка коротенькие три незамысловатые слова, чей смысл не объяла бы ни одна встреченная ими вселенная. ему в миг кажется, что товарищ совсем его не поймёт: душа его хранит, наверняка, не более обыденной дружеской привязанности, пускай и очень, очень глубокой, но от роду не такой, какую позорно прячет Кунг Лао уж более полугода – за нелепыми хлопками по плечу и беседами ни о чём. зимой у них и этой невинной близости не было; хорошо, что сейчас по небу плывёт жаркий май. однако воину и этого было мало. ему всегда теперь будет мало. ᅠчемпион сначала не мешкается; откидывает нелепо голову к мягкому солнцу, нежащему лицо и тело в привычном южанам тепле, считая про себя редкие неторопливые облака – и когда облаков набирается десять, а товарищ близь сидит как на иголках молча, вскакивает, смущённый и непонимающий. смотрит на Лао, вскинув густые брови, придвигаясь чуть ближе. ᅠ– не молчи. ты же знаешь, я выслушаю. ᅠа воин поднимает взгляд неохотно, боясь неясно чего. Рейден глядит на него сосредоточено, не дожидаясь ответа, порывается сам. ᅠ– твои чувства важны для меня, какими бы они не были, – кладёт в привычном жесте ладонь на плечо, чуть сжимая. – даже самые неправильные, правда. ᅠЛао сиюминутно покрывается испариной ещё пуще, нервно впиваясь в траву по бокам. соратник его без колебаний поймёт, примет любую ложь, да только врать более совсем ему не хочется – с его уст слетало многое, отравляло душу неправдой тому, кем он дорожил больше всего на свете, и, ожидаемо, их отношения быстро испортились, пусть и получили весьма... щадящую развязку. волнение же не щадит, колит тело; язык тяжелеет настоящим свинцом, и он пару раз глупо распахивает рот, еле как толкая из глотки: ᅠ– я тебя люблю. ᅠчужие глаза полнятся удивлением. монах любуется им, как в последний раз, с читаемым страхом. правда ведь – ему суждена невзаимность, а после подобного смотреть на Рейдена так открыто, трогательно будет нельзя. хочется зажмуриться, не прочитать по губам «я тебя – нет»; но эти губы медленно расцветают в упоительной улыбке. Лао не знает чего ожидать отнюдь – наверно, совсем не тёплых рук, сорвавшихся с плеч в мгновенье и обнявших его мозолистые ладони – и позорно испускает свой нерешительный дух, когда они лезут выше, касаются аккуратно пунцовых щёк, притягивая к себе. ᅠ ᅠРейден дарит ему поцелуй. целомудренный, нежный, какой Кунг Лао вовсе не заслужил. и становится всё, медленно-медленно, больно-пребольно, на свои места.