Begging To Be Popular

      Ричи в какой-то момент резко опомнился: вот это да. Рядом с ним лежит милашка Каспбрак, и, кажется спит. Все плывет, идёт кругом, нет, правда, тот косяк был лишним. Алкоголь, трава, и самый лучший секс за всю жизнь Тозиера его опьянили ещё сильнее, и он лежит на кровати с таким ощущением, что его либо сейчас вырвет, либо он умрет и непременно попадет в рай. Да даже если в ад, то плевать: на земле уже все сделано, и Ричи в этом уверен, когда смотрит на неподвижное тело Эдди.       Нет, он точно не мертв, солист даже наклонился послушать его дыхание. Просто он был настолько пьян, и настолько вымотался, пока скакал на члене Тозиера как паинька, что просто отрубился. Наверное, это было для него слишком сильным эмоциональным потрясением.       Ричи сквозь пьяную дымку нацепил на себя свои джинсы, накинул футболку, и накрыл Эдди одеялом — а то мало ли, кто зайдет, и увидит то, что видеть ему не стоит. Ничего не соображая, он вышел из комнаты, закрыв её и оставив в ней спящего Каспбрака одного. Стены собственной квартиры казались чем-то инородным, чем-то, чего видеть никогда не доводилось. Картины, рисунки фанатов деформировались, двери расплывались, становились круглыми, хотя они, обычно, вроде прямоугольные. Все плыло... И всё было смешно. Надо же, Ричи только что в очередной раз трахнул своего фаната, предварительно накурившись и напившись. Наверное, это неудивительно. И это тоже смешно. Смешно то, что как бы он не пытался уйти от того, что его убивает — он в любом случае к этому возвращается. Но дело-то сделано, он ведь хотел трахнуть Каспбрака, так? Хотел, чтобы не иметь больше угрызений совести, ведь разве не для этого Эдди с ним связался? Ричи надеется, что этой маленькой сучке понравилось, и он получил то, чего, вероятно, хотел.       Спустившись по лестнице вниз, пару раз запнувшись и чуть не сломав себе шею, Тозиер протиснулся сквозь танцующие тела, которые его даже не заметили. Сколько вообще времени? Часа два ночи? Интересно, когда они все соизволят съебаться из его квартиры? Нужно было выйти в туалет, помыть руки, умыться, чуток прийти в себя... Ванная — это место, в котором ты всегда приходишь в себя. Смотря на свои пустые глаза в зеркале с подсветкой, к тебе приходит осознание того, что ох, приятель, ты объёбан, и тебе пора бы прекратить курить все что скручивается и вливать в себя все что течёт. И Ричи шел в ванную именно за этим, но вместо того, чтобы просто зайти в нее, он туда влетел, потому что кто-то толкнул его в спину. Звук закрывающейся двери, неужели это Эдди? Пришел за вторым раундом? О нет, детка, ты этого не выдержишь.       — Ты куда пропал? Послушай, нельзя просто так пропадать на час из поля зрения, я же... Эм, все норм? — Это был Стэн. Он казался слегка поддатым, его кудри были растрепаны, верхние пуговицы рубашки цвета морской волны были расстегнуты. Урис тоже вполне себе может выпить, причем до такой степени, что становится, даже, добрым и веселым. И Ричи таким видит его довольно редко, в последнее время уж точно. Он посмеялся, хлопнул в ладоши и схватил своего продюсера за плечи.       — Приятель, только что у меня был самый лучший секс в жизни, — Тозиер пьяно улыбнулся, отпрянул от Стэна и вскинул руки вверх, будто взмолился. — Твою мать, как же эта прелесть хорошо трахается, я честно никогда такого не видел. Он, конечно, ничего не соображал, да и я тоже, но... Чёрт, да даже если он со мной общался только ради этого, я не против я как же это было ахуенно!       — О Господи, — Стэн закатил глаза. — Ты это серьёзно сейчас?       — Да, ты просто представить себе не можешь. Это надо было видеть, это надо было чувствовать, это тело надо было держать в руках, и—       Голова Ричи резко оказалась под струёй ледяной воды. Сначала он ничего не понял, но рука на затылке, шум воды и резкий холод дали знать о том, что произошло. Он резко отпрянул от раковины, и чуть не ударился головой об угол. Лицо было мокрым, с челки капали капли на и так грязную и смятую футболку, от которой пахло алкоголем, травой и остатками дорогого одеколона, оставляя на ней пятна.       — Какого хрена, чувак?! — Ричи откинул челку с лица, возмущённо посмотрел на продюсера, лицо которого было, как всегда, холодным.       Тозиер всегда удивлялся тому, как Стэн всегда держит такое лицо. Сколько он его помнит, даже будучи маленьким мальчиком в футболке с машинками, Урис был серьезным, непоколебимым, и иногда Ричи кажется, что он сделан из фарфора. Словно можно постучать по его лицу и услышать звон. Коллекционная кукла с идеально серьезным лицом на полке какой-нибудь старой леди. Но солист знает, каким его продюсер и друг может быть — чутким, добрым и беспокоящимся. Он знает, что его продюсер — это в первую очередь его друг, его опора и поддержка, которая, конечно, терпеть не может его выходки. Но ведь даже когда Ричи по пьяни наблевал в дорогущем салоне Шевроле Уриса, тот был обеспокоен лишь его состоянием, а уже потом кожаными сидениями своей машины. Ну, до следующего дня уж так точно, потому что то утро лучше не вспоминать...       — Ты просто в говно вмазанный, — Стэн схватил Ричи за шкирку, повел вон из ванной. — Ложись спать.       — Эй, я не хочу!       — Часа через три тебя начнет выворачивать, алкогольное отравление, бездарь. Ты не хочешь спать над унитазом.       Тозиера как провинившегося щенка вели за шею наверх — в голове не было ничего, кроме дыма косяка, секса с Каспбраком и алкоголя. Никакого сожаления о содеянном, ни за что, жалеть о том, что он побывал в сказке? Самокопания и анализ собственного долбоебизма придет только утром, чего сейчас волноваться? Ричи блаженно улыбнулся, но его вдруг подвели к двери, и Стэн уже хотел было дёрнуть ручку.       — Не заходи, — Тозиер поднял ручку вверх, чтобы продюсер не открыл дверь. — Не надо. Я сам.       Урис смерил солиста скептичным взглядом, и отвесил ему звонкий подзатыльник.       — Спать.       — Да, окей-окей!       — На утро ты как всегда будешь очень жалеть.       — Если я скажу хоть слово против того, что я наконец отымел Каспбрака — можешь ударить меня, я разрешаю.

***

      Свет, головная боль, тошнота и ломота в теле — такого утра у Эдди не было никогда.       Понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что происходит, и где он вообще. Смятые простыни пахли потом и алкоголем, и Эдди чуть не стошнило от запаха, напоминающего ему вкус того шампанского. Чтобы подняться на локтях Каспбрак приложил огромные усилия — он был укутан в одеяло, и, кажется, кроме одеяла на нем ничего не было. Что это за...       О нет. События ночи ослепительной вспышкой ударили в голову — кажется, они с Ричи... Нет-нет, такого быть не может. Эдди резко обернулся — рядом никого не было. Был он один, в незнакомой комнате, голый, с похмельем и, если честно, невероятной болью в заднице. Кажется, он просто отрубился, потерял разум, но оставался в сознании, причем ещё в середине вечера. Кадры того, как они с Тозиером оскверняли эту комнату и свою честь всплывали картинками, не щадя психику Эдди своим содержанием. Да, именно. У них был секс.       Совсем голый и брошенный, Каспбрак стал растерянно осматривать комнату на наличие своей одежды. Вон там, кажется, валяется его розовое поло... Неужели это он так его кинул? Оно ведь всё помялось. Возле кровати лежат джинсы, а вот трусы Эдди так и не нашел. Господи, какой же стыд. Пришлось одеваться без них. Каждое движение отдавало болью, тошнота подкатывала к горлу, но Каспбрак держался.       Чтобы понять, что он дома у Ричи, понадобилось время, которое заняло одевание на себя одежды. Это и правда комната Тозиера, совсем такая же, как Эдди ее представлял: постеры, огромная кровать, гитары, шнуры, бумажки, бутылки газировок и энергетиков, и бардак-бардак-бардак. Вещи на стуле (рядом буквально стоит гардероб), какие-то браслеты, кольца, рисунки фанатов, какие-то фигурки, и самое главное, куча цветных подушек разных размеров и форм. И, кажется, конкретно в эту розовую Эдди утыкался лицом, пока его... Чёрт.       Одевшись, Каспбрак аккуратно открыл дверь, на которой висел дартс — его взору предстал совершенно обычный коридор. Стены были увешаны кучей картин, в том числе и с лицом Ричи, лежали коробки, словно Тозиер только недавно сюда переехал, балконная дверь была зашторена и заперта. Эдди медленно направился к лестнице, разглядывая каждый рисунок солиста от фанатов. Везде он выглядел по разному, и это даже имело смысл, в какой-то степени. Вчера и подумать было тяжело, что вместо тупого красивого дурачка в очках Эдди увидит вполне себе серьезного человека. Насколько человек вообще может быть серьезным во время секса. Спустившись по лестнице, Каспбрак тихо и аккуратно заглянул в арку, которая вела в гостиную — на столах стояло куча бутылок, стаканчиков, пепельниц, коробки от пицц, где-то лежали вещи и прочий мусор, который принесли вчерашние гости. Пришлось зайти чуть глубже и дальше, и в следствии этого наткнуться на Ричи.       Ричи сидел за барной стойкой в одних джинсах, держался за голову и что-то пил. Да ну, продолжение банкета? Говорить и привлекать внимание было страшно, вдруг он жалеет о том, что произошло между ними? Вдруг его сейчас просто выгонят, и больше не захотят видеть? Как обычно это и бывает после подобных приключений со звёздами — забудут и кинут в дальний уголок, будут игнорировать, лишь бы не вспоминать то, что произошло однажды ночью на пьяной вечеринке.       Но Тозиера даже звать не пришлось: он повернулся сам, видимо, почувствовав чужое присутствие.       — О, доброе утро — Ричи спрыгнул с барного стула и направился к Эдди, держа в руках то, что он пил. Это была всего лишь минералка. — Как ты?       Каспбрак похлопал глазами, неловко помолчал.       — Да нормально... — Он прошёлся взглядом по Ричи, который ещё никогда не выглядел настолько... Уязвимым, что ли. С похмелья, сонный, лохматый и полуголый, рваных джинсах и дурацких тапочках, он показался Эдди ещё более привлекательным, чем обычно. Эта его неидеальность в данный момент так сильно ударила в голову, что Каспбрак даже забыл спросить у Ричи что-то в ответ.       — Я рад. Думал, ты не проснешься, ты вчера перебрал, кажется. Уже хотел в скорую звонить.       — Эм...       — Шучу. Я сам только полчаса назад встал.       Неловкое молчание повисло в гостиной: Ричи перекатывался с пятки на носок, думая, что сказать, а Эдди стоял с бутылкой в руках, не думая ни о чем. Как-то все слова вылетели из головы, хотя изначально сказать хотелось многое. Вернее, спросить. По Тозиеру было видно, что он сам стеснялся. Мда, и это тот самый человек, который вчера вытрахивал из Эдди все его вокальные данные? Даже и не верится. Но это не плохо, наверное, даже хорошо. Ричи такой разный, прямо как на тех картинах, и это... очаровательно. Он стесняется, тушуется, не знает что сказать, и это, блин, реально мило.       — Я рад, что ты нашел одежду.              — А ты её намеренно прятал?       — Нет, прости, я просто не знаю, что сказать.       — Знаешь, я... — Эдди отвёл взгляд, смущённо поджал губы. — Трусы я так и не нашел.       — Воу, то есть, ты сейчас без нижнего белья? Горячо.       Эдди сморщил нос. Ага, как же, стесняется он.       — Мне наверное пора.       — Разве? Ты куда-то спешишь?       Вообще-то, у Каспбрака сегодня должны были быть пары. Просто не было никаких ожиданий, что проснется он не дома, и в принципе в такой обстановке. Эдди думал, что он выпьет, позажимается с Ричи в углу комнаты, может у них будет лёгкий петтинг, и поедет с Беном и Биллом домой. А в итоге все вышло с точностью да наоборот.       — Возможно, я ещё успею на пары...       — Забей на них. Ты и так уже окончательно сломал весь свой образ хорошей маминой детки, можешь сегодня прогулять.       — Что значит «сломал образ хорошей маминой детки»? — Эдди нахмурился. О нет, Ричи начинает его бесить.       — Хорошие мальчики так не трахаются, — Ричи непринужденно сделал глоток минералки, а у Каспбрака в горле встал ком. — Уж поверь мне.       — Как «так»? — Щеки потеплели, и Эдди больше не рассматривал побег из квартиры как возможность культурно разойтись. Теперь он рассматривает его как единственный вариант, при котором он не умрет со стыда.       — А ты как думаешь?              Эдди не хочет думать. Вряд-ли он способен на какие-то невероятные вещи, какие видел на порно кассетах в доме Билла или на компьютере в пятнадцать, когда у него впервые появился интернет дома. Но одно Эдди точно знает — он бы хотел это повторить. Сквозь ужасные моральные муки и отказы от этого оставшегося здравого смысла, сквозь стыд и ком в горле, но да. Возможно, по трезвости всё это куда лучше, Каспбрак ведь ничего толком и не помнит. Мутные отрывки, отголоски наслаждения и страсти, может, он даже помнит свой оргазм — но это он, наверное, накручивает. Эдди не уверен, что не отрубился прям на этом моменте.       — Я мало что помню. — Эдди неловко опустил взгляд в пол.       — Ну конечно, так напиться ещё нужно уметь, — Ричи усмехнулся, брякнул своими браслетами. — Но, о-о чёрт, как же это было...       — Замолчи, — Каспбрак подлетел к солисту, закрыл ему рот рукой: он вообще не хочет слышать ничего о том, что произошло, особенно от Ричи. Это слишком смущает. Он позволил Тозиеру говорить, когда тот вскинул руки в жесте "сдаюсь". — Я вообще не хочу...       — Вспоминать? Думать об этом? — Солист резко помрачнел. — Считаешь это ошибкой?       — Я не... Блять, я не знаю, ясно? — Эдди измученно выдохнул. — Не жалею, но... Господи, я лишился девственности, находясь в самом ужасном алкогольном опьянении за свою жизнь. Что может быть хуже?       — Расслабься, — Ричи откинул с глаз длинную челку, посмотрел на Эдди так, будто хотел успокоить — видимо, пытался сделать свой взгляд мягким, вкрадчивым, но он выглядел так, будто выпендривается. — Уже не о чем жалеть и не о чем. Думать, Эдс, нужно было перед тем, как сюда ехать.       Ричи прав, как бы то не хотелось признавать. Ну, а что Эдди может сделать? Повернуть время вспять и не поцеловать Ричи? Не сесть к нему на колени? Не придти в эту квартиру в принципе? И упустить шанс потерять девственность со звездой? Да, жалеть определенно не о чем, Каспбрак даже думать не хочет о том, чтобы сожалеть о содеянном. Да, может быть, это было незрело и глупо, кто знает, что теперь будет? Но как же это было хорошо, и пусть весь мир подождет.       — Лично я ни о чем в этой жизни больше не жалею, — Тозиер опёрся об барную стойку, облизнул пересохшие губы, и выглядел как ебучий античный бог. — Живи быстро, умри молодым.¹       Эдди оставалось лишь сесть на барный стул рядом с Ричи, пялиться в свои колени, и думать. Думать о том, как он попадет домой, как он скажет друзьям, что произошло, и о том, что он и правда понятия не имеет, где его нижнее белье...       — Ты горячий, — Ричи повернулся, опёрся локтями на барную стойку, выгнулся в спине, как кот, и улыбнулся точно также, по-кошачьи, своей самой что ни на есть гаденькой улыбочкой, которая вообще может быть. — Мать твою, Эдс, ты как куколка.       — Много ли ты куколок перетрахал? — Эдди усмехнулся. Нет, он не хочет знать, много ли Ричи трахал куколок.       — Ты первый. Ну, как, была ещё какая-то маленькая фанатка, — Ричи задумался. — Не в плане маленькая, просто она была... Худая и низкая. Но даже она не сравнится с тобой, знаешь?       — Чего ты хочешь? Чтобы я дал тебе снова? Здесь? На барной стойке?       — Комплименты тебе делаю. Обычно, хорошие любовники после секса стараются обеспечить своих партнёров самым лучшим. Ласками там, сечешь? Да, это надо было делать сразу после того, как мы... Но лучше поздно, чем никогда, верно? — Ричи наклонил голову, его глаза закрыла челка. Он был голый по пояс, жутко худой, на шее у него была пара засосов — очевидно, работа Эдди, — а из-под джинс выглядывали трусы Кельвин Кляйн. Господи.       Каспбрак тяжело сглотнул, отвёл взгляд.       — Да, наверное. Не знаю.       — Расслабься, сколько раз говорить? Хочешь, расскажу тебе ещё что-нибудь? — Эдди не смотрел на Ричи, но почувствовал руку-змею, обвившуюся вокруг его талии. Почувствовал обжигающее дыхание возле своего уха, и почувствовал, как у него кружится голова.       — Что?       — Например о том, как красиво твое тело. Как ты, боже, ахуительно стонал мое имя, срань господня, никогда такого не слышал, — Тозиер так блядски растягивал слова, Эдди даже думал о том, чтобы начать молиться, чтобы у него не встал. — У тебя самый прекрасный голос. Музыка для моих ушей, понимаешь? Все, наверное, в штаны кончают, когда ты начинаешь петь.       Каспбрак от этих слов усмехнулся, но он все ещё старался держать лицо, как и положено. Вчера он был пьян и слишком глуп. Сегодня же он преисполнился, но дьявол дёргает согрешить вновь.       — Я бы даже позвал тебя спеть со мной.       По голове будто ударили чем-то очень тяжёлым, отрезвляющим. Будто стеклянной бутылкой, и ее осколки с громким звоном разлетелись в разные стороны, точно также, как и мысли Эдди. Ричи сделал бы — что? Позвал спеть?       — Что?       — За определенную плату, конечно. Я ведь не блядская сестра милосердия, да, киса?       — Какую плату?       — А ты какую плату представляешь за популярность? М? Готов спать за славу, Эдс?       Да, готов. Звучит по-шлюшьи, неразумно, мерзко и грязно, но, блять, да, готов. Почему-то все резко стало неважно: перед глазами пронеслось все, что Эдди может получить, если еще пару раз ляжет в постель к Тозиеру. Фанаты, концерты, внимание, заслуженная любовь, отдача любимому делу. Не ради жалких бумажек о победе в глупом конкурсе, не ради оценок и одобрения преподавателей. Ради одобрения миром.       Сердце стало биться чаще. Возможно, Каспбрак поступает неправильно. Он теряет честь и ведёт себя как тупая девочка, случайно попавшая в Голливуд через постель старого продюссер. Но Ричи — не старый продюссер. И если надо с ним трахаться, причем, неплохо трахаться, чтобы быть известным — Эдди будет тупой девочкой в Голливуде. Главное не показаться слишком доступным.       — Я... Я не знаю, — Каспбрак занервничал, заморгал. — Ты думаешь, я реально сделаю это?       — Ты только представь, — Ричи приобнял Эдди за шею, вскинул руку к потолку, будто приготовился рисовать в воздухе. — Мы записываем трек. Выпускаем. Все ссутся кипятком от наших голосов в дуэте, а потом Стэн-супермен делает тебе карьеру. Ты лопатами гребешь бабки, фанатов, живёшь как в шоколаде, и катаешься как сыр в масле. А самое главное, ты делаешь то, что делать любишь и умеешь.       — Я не об этом. Я о том, что ты, буквально, делаешь из меня какую-то шлюху.       — Тебе не нравится?       — Что?       — Прерогатива самого лучшего секса в твоей жизни в обмен на славу?       — Черт, Ричи, я...       — Знаешь... — Тозиер выглядел уверенным. Так, будто заключает самую успешную в его пользу сделку.       Но в момент что-то поменялся. Он отпустил Каспбрака, отвернулся, будто начал о чем-то усиленно думать, или к нему пришло осознание чего-то, что к Эдди не придет. Или придет, но уж точно не сейчас.       — Расслабься, Эдс, — Ричи мягко толкнул Каспбрака в плечо, с каким-то неловким смешком посмотрев ему в глаза. — Я пошутил. Не надо никакого секса.              Эдди нахмурился.       — Это безусловно лучшее, что со мной случалось, но я же не мудила, — Тозиер повел голым плечом, улыбка спала с его губ: осталась только какая-то горькая кривая ухмылка. — Просто запишем трек, а там посмотрим. Может и не нужно никакой платы. Может я правда сестра милосердия.       — Я не хочу садиться вам на шею и за ваш счёт становиться популярным, никак не отплатив.       — Считай, что плата — твои красивые карие глазки, которыми ты стреляешь в мое сердце.       Ричи сунул руки в карманы, осмотрел Каспбрака, а после оставил на его щеке робкий поцелуй.       — Если тебе нужно домой, я могу отвезти тебя. Но ты можешь оставаться тут сколько захочешь, — Солист кивком показал головой на холодильник. — Могу сварганить тебе что-то поесть.       — Нет, мне правда пора. Спасибо, — Эдди улыбнулся. В воздухе витало какое-то напряжение, которого не было раньше. Оно не было сильно давящим... Просто заставляло чувствовать себя неловко, потому что Ричи было неловко. — Я мог бы доехать на такси.       Тозиеру никогда неловко. По крайней мере, Эдди его таким никогда не видел. Он, кажется, всегда держит ситуацию под контролем, всегда в своих красивых руках удерживает любые обстоятельства, и чувствует себя уверенно, будто он был рожден лидером, ведущим и с неломающимся эго. Но сейчас Ричи казался раненным, будто его пырнули ножом в спину, и он это скрывает, чтобы Каспбрак не волновался, но стоит ему повернуться, как он сразу упадет навзничь, залив дорогой паркет густой венозной кровью. Может, эта кровь будет его чувствами и мыслями, которые его душат.       — Я довезу тебя сам, позволишь?       — Если ты настаиваешь. — Эдди вновь стрельнул глазками, посмотрел на него из-под ресниц, пытаясь сделать Ричи лучше.       Но Ричи казался разбитым.

***

      — Бев, Бевви, — Тозиер дрожащей рукой держал телефон, стоя над раковиной в ванной. Звонил Беверли, которая, наконец, ответила, спустя столько пропущенных. — Милая.       — Рич? В чем дело?       — Я так проебался, Бевви. Я очень проебался.       — Ричи, что случилось?       — Я снова делаю это.       По белой керамике течет кровь, браслеты валяются на полу, и Ричи бы плакал, не будь он опустошенным. Прошел целый день после того, как Эдди уехал — он довёз его до общежития, сказал что будет ждать окончательного решения насчёт песни, а потом они целовались в машине, перед тем как Каспбрак ушел. Желудок сворачивался в морские болючие узлы, когда он смотрел в оленьи глаза с длинными ресницами, на пухлые губы, слышал его дыхание, смотрел на его острые коленки в джинсах. Как он мог? Эдди сказал, что Ричи делает из него шлюху, но шлюхой оказался, в который раз, сам Ричи.       Он в который раз трахнул фаната.       Он предложил делать это постоянно за то, чтобы Эдди никуда не уходил и был от него зависим.       — Что? Что делаешь, Ричи?       — Веду себя как блядь, — Тозиер открыл холодную воду, сунул под нее руку. — Я сделаю ему больно. Я знаю, я сделаю это.       Беверли на том конце провода зашуршала простынями, зашагала босыми ногами по полу.       — У нас был секс. Я трахнул его, а потом предложил спать со мной за то, чтобы он был известным. Почему я такой? Почему я всегда делаю это, Бев?       Вода красилась в розовый, рука немела, телефон пачкался в липкой крови.       — Почему я всегда делаю больно тем, кого люблю?       — Ты ни разу не сделал мне больно.       — Я делал. Ты знаешь это. Я кучу раз делал это, — Ричи содрогался в немой истерике, то ли от холода, то ли от боли, то ли от отвращения к себе. — Я делал больно тебе, Стэну, Майку. Я делал больно своей маме, своим друзьям, я делал больно своим фанатам, я сделаю больно Эдди.       — Рич...       — Бев, я его люблю.       — Я еду.       — Беверли...       — Ты долбоеб, Тозиер.              — Прости меня.       — Но я люблю тебя, — Раздался звук мотора машины. — Я люблю тебя, чувак.       Ричи опустился на пол, кинул телефон рядом с собой, и капая на плитку свежей кровью, смотрел в потолок. Какой же ты мерзкий, Ричи Тозиер, как же ты меня раздражаешь. Грязная, отвратительно запятнанная похотью и отсутствием уважения и к себе, и к другим шлюха. Как же мне хотелось, чтобы ты был мертв.       Дверь в ванную открылась: на пороге Беверли в пижаме, кожаной куртке, и немым ужасом на лице.       — Ричи...              Смешок, липкая горячая кровь, и, наконец, выступившие слезы.

      Тебя любят все. Они любят твои волосы, твою улыбку, то, как ты играешь на гитаре, кричат тебе, пока ты на сцене. Ты напиваешься и накуриваешься с крутыми богатыми людьми, любишь брендовые шмотки, маленькие девчачьи сиськи, красивых мальчиков и карие глаза Эдди Каспбрака. Тебя любят все, все думают, что ты ведёшь всех, ведёшь толпу, ты — король львиного прайда.

Тебя любят все, но никто не знает, что ты не здесь. Что ты ненавидишь себя, что ты всегда был мудаком, что ты всегда был мерзостью и грязью. Никто не знает, что ты прячешь под браслетами.