Любовь зарядила...

      Ран – тихий шелест многослойных сатиновых юбок бальзаковских куртизанок. Горечь первых слёз благородных девиц от их крохотных разбитых сердечек. Страсть поцелуя портовой шлюхи из Нагасаки, провожающей у причала английского моряка.       Всё это Ран.       Едкость сизого дыма, выпускаемого беззубым смеющимся ртом чёрного зазывалы с Кабукичё.       Яркий свет рекламных щитов, которыми пестрит вечереющий Роппонги.       Нежность молочно-розовых лепестков сакуры, покрывающих безмятежную гладь пруда у Мори Тауэр.       Разность эмоций в лицах прохожих на узких улочках, тянущихся от сердца Шибуи – сто девятой башни.       Ран – отражение Токио. Отражение Японии. Такой же разный, такой же невообразимый.       Ран манит своей загадочностью и туманным, растекающимся в груди густою патокой О чём задумался, малыш? Он ногой болтает невпопад и смотрит лукаво, а Риндо залипает. Вязнет в его словах, в звучании голоса его приторно сладкого, как муха в раскрытой чаше мёда. Когда лапки её погружаются в тягучую солнечную жижу, а крылышки, трепещущие понапрасну, не в силах вырвать обречённое тельце из плена сахарного.       Ран пьянит как самый лучший домашний саке, доставаемый из-под полы толстым барменом в захудалой идзакае на задворках Кагурадзаки. Он хлопья прожёвывает с особой тщательностью и улыбается, морщит нос. А у Рина от улыбки этой, ему адресованной, искренней, опьянение по венам струится. И всё тело его обмякнуть вот-вот готово и растечься вдоль кухонных шкафчиков, как моти на прилавке кондитерского ларька в жаркий августовский полдень.       Ран убивает, режет бесшумно гладким лезвием катаны из коллекции Токугавы Иэясу. Он брови на переносице сводит сурово и в тот же момент до чёртиков мило и командует с высокой табуретки Садись давай, чего встал там? И Риндо хочет ему подчиниться. Честно! Но тело его изваянием восковым застывает. И он лишь пялится угрюмо, разглядывает, подмечает самые крохотные детали в профиле родном. До спёртого в груди, неизданного вздоха – любимом.       Солнечный свет сегодня слишком мягкий. Он обволакивает собою, словно бы одеялом одуванчиковым укутывает. И крохотные лучики ресниц Рана светятся, подрагивают мелко-мелко, когда он жмурится и вытирает тыльной стороной ладони проступившую на лбу испарину.       А Рин-Рин никак не нарадуется, что кондиционер их уж третий день починить не могут. У него самого меж лопаток крупные капли бегут, до чесотки спину щекочут – противно. Но Ран, взмокший и раскрасневшийся, тяжело вздыхающий, липкий и, наверняка, солёный на вкус – Ринни не пробовал, но отчего-то именно так ему и кажется – так и манит. И во рту сам по себе тут же привкус текилы недавно испробованной образуется.       Малыш Рин смотрит на брата. Видит, как тяжелеет от пота его футболка: мягкий хлопок липнет к влажной узкой спине, темнеет, сползает под тяжестью ниже. Едва ли заметно – пара лишних миллиметров оголённой шеи. Риндо сглатывает. Кадык его забавно вскидывается выше к подбородку и ухает вниз, к ярёмной впадине практически. Звучно так, слишком палевно. По пересохшему горлу ползёт слюна, не смачивая, а бумагой наждачной раздирая будто бы.       И он готов вспороть себе брюхо кухонным ножом и выпотрошить все внутренности, как той треске, что мама на прошлой неделе запекала в духовке. Лишь бы… лишь бы!..       Но ноги не слушаются. Ноги ватные. Не гнутся. К кафельной плитке, кухонной, приросли будто бы. С места не сдвинуться, а хочется.       Хочется подойти со спины, подушечками дотронуться до шестого и седьмого, что над растянутой горловиной выглядывают. Зазывающе.       У Рана позвонки острые, как бритва, которой младший не первый год уже пользуется. Да только с возрастом мозгов не прибавилось. Там как был кисель фруктово-ягодный, так и остался. И при виде тонкой шеи – старший услужливо волосы через плечо перекинул, спасибо июльскому зною, – последние извилины плавятся.       – Брат?..       Зовёт коротко и тут же замолкает. Ран разворачивается всем корпусом, глядит устало – а ведь это только завтрак – и кивает одобрительно, мол Продолжай.       Но Риндо молчит пуганно и глаза в пол тупит. По всему его виду понять можно – мнётся. Как малолетка под цепкими взглядами некстати возмужавших однокашников. Нет, не так – одного, того, который с началки ещё в сердце запал, ничем его оттуда не выкорчевать.       Того, который из всех самый красивый, в драках талантливый самый, на язык острый и целуется – тут уж наверняка – лучше многих. С языком, по-взрослому, чувственно. Так, что попробовать невтерпёж.       – Малыш?       И надо бы ответить. Но рот его жидким стеклом залит. Губы меж собою будто сваренные и никак их не разлепить. Риндо взгляд от серой плитки, местами потрескавшейся, отрывает, вверх ведёт. За тонкие щиколотки, скрещенные изящно, цепляется. И выше – по икрам плавным, жилистым, скользит.       Карман коротких спортивных шорт вспыхивает и голосом девичьим петь начинает. Бойкое All the girls stomp your feet like this врывается в воскресную тишину так невовремя. Так не к месту. Абсолютно не к месту…       Пошла ты нахуй, Гвен Стефани!       Риндо вздрагивает, смотрит на Рана. Ран – на чужой светящийся изнутри карман.       – Ответишь, может?       Риндо со злостью жмёт на сброс и бубнит под нос разгневанно, впопыхах В жопу этого Моччи. Пластик в его руке трещит.       Ран со стула поднимается лениво, делает пару шагов, замирает. Тарелку грязную аккуратно в раковину ставит и младшего по волосам треплет. С грустной улыбкой бросает Снова не в духе и выходит из кухни.       И только солнца лучи золотят кончики его волос.