Любовь зарядила...

      Ханма странный временами. Вот он смеётся истошно, как скотина подбитая. А вот уже молчит и рожу свою в гримасу лености пафосную складывает. И смотрит свысока – тут не в одном только росте дело – надменно. Будто бы в действительности Бог, а не мастер помахать своими огромными расписными кулачищами.       И Санзу ловит себя на мысли, что время от времени засматривается на соседа по общажной комнате. Не от особого интереса или симпатии неуместной – из банального любопытства.       И чего в нём девчонки местные нашли?       Толпами около их двери вьются – и ведь не боятся, что этаж этот исключительно мужской. И что ворчливый дед Танака нет-нет, да дошкандыбает из своей будки. То ему краны в умывальной проверить вздумается, то взбучку вечно орущим Каватам из седьмой устроить решит. Орёт там только старший, и чаще всего на младшего. Или когда уровень дурацкой игры на своём нинтендо пройти не может.       Но ни шумные Каваты, ни угрюмое еблище Мочидзуки из одиннадцатой, ни невовремя нагрянувший домитори-сан малолетних обожательниц Ханмы Шуджи не останавливают. Так и ходят они под предлогами невероятно изворотливыми каждый день. И стуком своим тихим, робким до трясучки Харучиё уже бесят!       А Ханма только лапищей огромной отмахивается от них и уголок губ, левый, к уху блаженно тянет.       Губы у него красивые, кстати. Точнее, совершенно некстати. Пиздец, как некстати! Только Санзу на них залипать продолжает и свои – обветренные, под маской пожёвывает. Кусает нижнюю и продолжает пялиться откровенно.       – Слышь, хвостатый, хули зыришь?       Ханма хлопает дверью, выпроваживая очередную одногруппницу, принесшую ему материал по пропущенной лекции. Он в два коротких – в сравнении с его длиннющими ногами – шага преодолевает путь до собственной кровати и плюхается, растягиваясь и теми самыми ногами неприлично длинными упираясь в письменный стол.       Харучиё краснеет и возвращает взгляд в тетрадь. Да только иероглифы и цифры перед глазами лазурными уже в пляс пустились. А карандаш так и норовит из пальцев тонких вывернуться, будто бы живой. И формула – вроде бы, по матанализу или статистике – грозится остаться недописанной, что в действительности Санзу волнует чуть меньше, чем нихуя.       Корпеть над учебниками вообще не в его стиле, но Майки снова чем-то ахерительно важным занят, как и весь последний… месяц? Год? А Баджи по своему обыкновению проёбывается где-то с новыми дружками – эта троица теперь не разлей вода.       Прямо, как мы… были. Когда-то…       Потому Харучиё только и остаётся, что обложиться со всех сторон тетрадками и создавать видимость усиленной подготовки к семестровым тестам. До которых – тоже совершенно некстати – всего-то пару недель осталось.       За окном ещё хлещет так заунывно – блядский июнь! – что хочется калачиком под одеялом свернуться и носа оттуда не показывать. Но роскоши подобной Санзу лишён сегодня, потому что в отличии от потерявшихся друзей, сосед его, Ханма Шуджи, именно в этот день решил из дома не выбираться.       – Бля, ты всегда такой смурной?       Чужой голос, хриплый – прокуренный – на мгновение вырывает из раздумий. Из той трясины болотной, в которую Харучиё так любит меланхолично погрузиться по самые уши. Часами он может вот так сидеть, сквозь строчки формул пялиться в никуда. А в голове его бледно-розовой – как быстро смывается дешёвый краситель, прямо как люди из его окружения, – воспоминаний плёнка до дыр заезженная, поблекшая, как самые кончики его же волос.       Диалоги один за другим прокручиваются от последних, тех, что не старше месяца, но исключительно по телефону, к самым ранним, первым – личным. О личном.       На паузу бы поставить, а лучше и вовсе расхерачить этот проигрыватель. Но в ушах то самое Смейся, Харучиё! звенит, от стенок коробки черепной эхом раскатистым отражается, вибрирует. И Харучиё смеётся. Не к месту, некстати…       Вслух.       Слишком звонко. Слишком заразительно.       Настолько заразительно, что Шуджи смеха ответного не удерживает. И чужие тявкающие смешки в его, Харучиё, переливчатые, как заглушенный хлопковым намордником ручьёв весенних перезвон, вплетаются. Возвращают в реальность.       В серую, освещаемую тусклой настольной лампой, комнату, где воздух тяжёлый и влажный. Где на соседней кровати трусится от мелкого смеха длинноногий Ханма. Где запах его сигарет, выкуренных на пожарной лестнице, ощущается настолько сильно, что давно пора бы сработать этим треклятым датчикам.       Где Харучиё жарко, в собственной шкуре тесно, и сбежать поскорее хочется. Туда, в то прошлое, которое с ними уже случилось однажды. И повторить бы. Всё повторить. Почему нельзя, как кассету, на начало перемотать жизнь. Он бы смог исправить. Однозначно, смог бы.       Но…       Жизнь – не видеоплёнка.       А потому Харучиё обречённо замолкает, в тетрадь глядит устало. Листы медленно набухают, и клетки уже расползаются, впитывая солёную влагу. Каждый вздох тяжелее предыдущего. Маска предательски душит, и Санзу торопится стащить единственную преграду между ним и ебучим окружающим миром, чтобы вдохнуть поглубже. Чтобы почувствовать мерзкий запах табака, пропитавший чужую одежду, и, выпрямившись, макушкой уткнуться в костлявую грудину.       Идеально прямой тонкий палец с грязной каймой нестриженного ногтя тычет в строчку. Ту, что больше других намокла. Ханма склоняется ниже. Загривок обдаёт несвежим дыханием с тем же сигаретным амбре. Руки от запястий и выше, до подкатанных рукавов рубахи, покрываются палевными мурашками. Мелкими, противными и с торчащими из них дыбом крохотными светлыми волосками.       Санзу замирает на вздохе стыдливо. Только сердце колотит о рёбра. Гулко и так некстати. А Шуджи бесцеремонно придвигает руку ближе – жарит оголённую кожу – и подбородком острым утыкается аккурат в темечко.       – У тебя тут ошибка, кстати.