Любовь зарядила...

***

      Риндо ненавидит Синдзюку. Нет, не район – хотя и весь этот городской округ та ещё помойка; сборище бомжей, беспризорников, пидорасов и дешёвых шалав – а именно станцию Синдзюку. Сколько бы раз он сюда ни приезжал, каждый из них как первый. Эти миллиарды эскалаторов, лестниц, коридоров и выходов на все четыре стороны; они будто бы меняются местами, как ебучие лестницы в Хогвартсе – Ринни эту чёртову игрушку на своём ПК уже второй месяц пройти не может.       Его б воля, он бы из родного, вдоль и поперёк изученного Минато не выезжал. Ладно, исключения ради мог бы смотаться в Шибую к пацанам или в Ёкохаму к Изане, но только с Раном за компанию. Сам по себе Курокава ему ни в одно место, конечно, не упёрся – слишком уж сложный тип, себе на уме. Риндо таких не переваривает. Ему по душе ближе Моччи. Тот хоть и дебилом прикидывается регулярно, но добродушный и прямолинейный, как утренний стояк.       Но всю свою волю малыш Рин благополучно просрал в тот славный момент, когда братец постучал в его дверь и с видом максимально умилительным просунул голову в щель. Только нос и косички из-за косяка выглядывали. А когда показался сам Ран, вернувшийся с удачного, по его мнению, шоппинга, со словами Ринни, малыш, мне надо срочно это выгулять, то слуховой аппарат, как и все центральные системы его молодого организма сбойнули единовременно.       Дальнейших предложений по местам выгула Риндо уже не слышал – и зря – только пялился на это произведение порно-искусства, пока Ран руками оживлённо взмахивал и что-то, наверняка, глупое говорил своим фантастически соблазнительным ртом. С блядским блеском гигиенички.       И вот он уже бредёт по оживлённому тоннелю к выходу, прямиком за старшим, глазами прожигает спину, спрятанную за болтающимся дизайнерским пиджаком. А под ним, как Риндо отчётливо помнит, чёрное нечто, больше напоминающее собой рыбацкую сеть – с такими рыбаки от причала Атами в залив на своих судёнышках выходят. И в крупных зазорах так игриво мелькает татуировка, а массивные серебряные цепи путаются в нитях синтетики.       Ринни нагоняет, выравнивает шаг уже на самом выходе к кишащей людьми площади. Со стройки даже около полуночи доносятся звуки скрежета металла. Бесконечные перепалки работяг мешаются с разномастной музыкой. Паззл этот – из кусков-обрывков песен уличных артистов, рекламных слоганов с экранов на зданиях вокруг, кричащих поп-айдолов из открытых окон проносящихся мимо машин – совершенно не складный, на отъебись собранный, но слишком живой. Что перезвон церковных колоколов, только вера одна здесь у всех – в дешёвое пойло, дурь и отстойный трах на отходосах.       Малыш Рин в такое дерьмо не верит.       У него своя религия последние лет… да, по ходу, с рождения. А потому он, ведомый своим божеством в безразмерных джинсах от Йоджи Ямамото, уже смелее ступает по тротуарам Кабукичё. Тормозит, едва носом не тычась в чужую спину, у какого-то притона. По-джентельменски придерживает дверь и плечом отпихивает чёрного верзилу, посмевшего у его брата документы потребовать.       Помещение тёмное, прокуренное. На танцполе под вспышками китайских цветных лампочек трутся объёбанные малолетки. Барабанные перепонки разрывает неумелое сочетание попсы и техно в исполнении местного диджея. Здесь пахнет дешёвым пролитым пивом, блевотой, похотью и развратом. То, что нужно с по-детски искренней улыбкой хлопает в ладоши Ран и делает шаг в толпу.       А Риндо хочется домой под одеяло.       Под одно.       С ним.       Но Ран уже скачет под Lift me up и машет косичками в окружении группки старшеклассниц, а Рин устало пробирается к бару. И пусть компанию ему сегодня составит Jim Beam по две сотки за стакан, до краёв наполненный льдом и подкрашенный колой для цвета. Может, хоть так эта ночь станет чуточку веселее.

***

      Не станет – убеждается Риндо, когда после четвёртого или пятого коктейля, продолжает наблюдать за танцующим братом. Ран почти не пил, на удивление. Его будто сама эта атмосфера пьянит – любит старший время от времени спуститься со своего трона в самые низины, в трущобы.       В грязь.       И когда кажется, что ниже уже некуда, Ринни замечает, как брат его виляет своим тощим задом перед каким-то долговязым кретином, распускающим слюни.       И не только…       Чужая рука с чернилами, на белой сухой коже нарочито ярко выделяющимися, ползёт ниже по впалому животу. Любимому животу. Глаз – шальной, пьяный – сканирует. Моментально считывает картинку, отпечатывает чёрно-белую копию на сетчатке. В мозг посылается сигнал тревоги, и в кровь тут же закисью азота впрыскивается токсичная разъедающая ревность.       Сердечные клапаны поршнями четырёхцилиндрового качают алую вязкую жижу. Мотор заводится агрессивно. Резко.       Риндо стукает дном недопитого стакана о липкую поверхность барной стойки. Поднимается. В глазах его уже полыхает пламя, в фиолетово-красных языках которого читается одно лишь желание – убивать.       Ран оборачивается, улыбается виновато и кокетливо. Доводит брата до ручки одним своим видом. Малыш Рин делает шаг вперёд, прорывается сквозь толпу – воняет потом и жаждой соития. Тянет блевать.       Пол дрожит как во время пятибалльного, но ноги несут неконтролируемое, себе не принадлежащее тело. Пьяные малолетки вокруг расступаются. Ринни тормозит перед старшим братом и этим чмошником, чьи руки…       Блять, он же сам видел!       Ведь не показалось – этот высоченный хер лапал Рана. Его, блять, Рана. Но прямо сейчас эти тощие длинные конечности над чужой башкой с крашенной чёлкой вскидываются в такт меняющимся битам музыки, в ладоши хлопают. Будто это и не он вовсе пару минут назад едва ли не залез своей лапой в рановы джинсы от господина Ямамото.       Ринни глазами зыркает ошалело, пялится на парня, который не меньше, чем в полуметре от Рана. Никак не меньше.       Пиздец, приплыли…       Мягкая улыбка брата не успокаивает, а только больше из колеи выбивает. Он кончиками пальцев к себе манит, цепляется за ворот футболки. Голову клонит ниже, укутывает ароматом дорогого парфюма и горячо шепчет прямо в ухо:       – Потанцуешь со мной?       И шею обвивает крепче. Так корни сорняка оплетают недозревший ещё в земле урожай, душат, вытесняют. Выживают.       Риндо задыхается. В духоте танцпола, в низких басах, резонирующих в грудине, в сладком запахе Рана. Его духов. Его кожи. Его… жажды, блять, его выебать прямо здесь! Сорвать эти уёбищные модные штаны, спустить трусы, слишком для этого места неподходяще дорогие, загнуть и трахнуть. Войти по самое…       – Малыш?       Ран ближе жмётся, потирается джинсой о джинсу, на себя тянет. Вклинивает острую коленку между его, всё ещё трясущихся. Ринни спохватывается слишком поздно, оттолкнуть пытается и глядит загнанным в угол клетки зверьком – ни дать ни взять крохотная шиншилла перед хозяйским сервалом.       – Я… Это… Мне в туалет надо!

***

      Пацана, кстати, зовут Ханма. И к пяти часам утра Риндо уже уверен, что Да нормальный тип, чё ты? ворчит он на старшего, когда Ран вырывает бутылку из рук порядком надравшегося брата. Требует счёт у бармена. Круглит глаза на полученный чек – слишком бюджетно отдохнули – и отсчитывает несколько тысячных купюр, вместо приготовленных пары манов.       За клубом Риндо долго блюет, а Ран карикатурно кривится, но протягивает купленную в автомате бутылку воды. Вздыхает облегчённо, когда вместо двух стекляшек на него смотрят мутные, но уже более вменяемые родные глаза. Волосы блондинистые, ко лбу прилипшие, поправляет и вытирает уголки чужих губ костяшками указательных.       Риндо облизывается и жадно глотает воду. Ледяную, отрезвляющую. На брата поглядывает исподтишка. Ран красивый в рассветном мареве персиково-розовом. Ран всегда красивый, но сейчас по-особенному.       Дело ли в его заботливом взгляде, или в этом странном освещении. Или в шмотках его дорогих и помятых и выбившихся из кос тонких прядях. Риндо не знает, но продолжает смотреть уже более открыто, компрометирующе от части. Потому что Ран, кажется, немного краснеет.       А, может, это всё дурацкое солнце, что ещё из-за скучковавшихся высоток не показалось, а уже наводит свои порядки на улицах. Прогоняет тьму и вскрывает всё в ночи спрятанное, делая заметнее, ярче.       Значимее.       – Поехали домой, м?

***

      До метро идти минут пятнадцать, и Риндо в очередной раз проклинает блядское Кабукичё. И блядского Ханму, который предложил не мелочиться, а пить как все нормальные пацаны – из горла.       Скоро солнце окончательно взойдёт над городом. Лучами неистовыми примется кипятить крыши домов и асфальт, сплавляя в одно нераздельное месиво тротуары и туфли офисных работников, переминающихся в очереди на обед у ближайшей раменной.       Скоро снова станет нечем дышать от жары. Пока же – от его близости. От того, как невольно пальцы, словно украдкой, касаются рукава пиджака. От того, как невзначай задевают бархатистую кожу, обжигаются, одёргиваются моментально. От того, как касание это мимолётное незамеченным не остается.       Ран замедляет шаг, перехватывает руку под локоть, как будто они подружки-третьеклассницы на школьной экскурсии. И косами своими, за долгую ночь растрепавшимися, из стороны в сторону при каждом шаге болтает. Весело.       Озорно.       И Риндо взгляда оторвать никак не может. Ему бы под ноги смотреть, но блять… Ран слишком красивый!       Ран красив до одури. До невозможного. До того, что сердце изнутри ебёт глотку бешеным пульсом и вздохнуть не даёт. До натёртой о хлопок собственных трусов головки, чувствительной, раздраженной. Зудящей до боли.       Старший ловит украдкой взгляд, не заинтересованный – влюбленный – и тормозит Риндо. Не доходя пары десятков метров до входа в метро. Просто вот так – посреди тротуара. Вокруг снуют такие же заспанные пьянчуги. Какой-то бомж мочится за углом подворотни, думает, что его не видно.       Видно!       И от того лишь противнее. Но Ран лицо младшего обхватывает горячими ладошками и улыбается по-доброму, щурит трезвеющий взгляд.       – Я думал, ты во мне дыру прожжёшь!       Риндо вспыхивает и от касаний таких смелых, и от того, что…       – Так ты всё это?..       Ран смеётся, оглаживает подушечками больших зардевшиеся щёки младшего брата. Мягкие, как у младенца. Эта детскость умиляет и сводит с ума. Заставляет ладони потеть опрометчиво, а взгляд, по новому кругу уже не от алкоголя пьянеющий, уводить ниже, к пухлым приоткрытым губам. Влажным и слегка дрожащим.       – Ты знаешь, что ты чертовски сексуален, когда ревнуешь?       Ринни не находится с ответом. По привычке тупит.       Ран моментом пользуется искусно – приближается – и шепчет прямо в губы Хочу с тобой целоваться. Касается осторожно верхней, не отстраняясь, прямо в зачинающийся поцелуй добавляет …который год уже хочу.       И Риндо не выдерживает – впивается в вымазанный гигиеничкой рот. Сладкой, кстати. Персиковой. И вкусно так, что сожрать хочется – всего его, целиком, блять, хочется. Трогать, прикасаться неопытно к шее, сухими пальцами едва ли не царапать нежную кожу на ключицах. Впиваться до помутнения рассудка в плечи, чтобы к себе притянуть, поближе. На цыпочки подниматься, хрустеть пальцами и выгибаться податливо, лишь бы не отрываться.       Никогда-никогда!       Пожалуйста…       Но воздуха отчаянно не хватает, и губы перестают чувствовать жар чужих, влажность. И тяжёлое сопение нос к носу пропадает, а Риндо отдышаться никак не может. Ран лыбится довольно, и тут же под руку снова хватает и тянет в сторону, от метро противоположную. В узкий проулок, несколькими минутами ранее бесстыже кем-то обоссанный, и звонко выпаливает на всю округу:       – Самое время сожрать по рамену!