Любовь зарядила...

      По металлическому откосу украдкой накрапывает. Единичные звонкие удары разбавляют еле слышный шорох мелкой мороси. Город – те прижатые друг к другу небоскрёбы, щедро сдобренные затаившимися в их изножье крохотными домишками, – погружён в плотную серую мглу. И если бы в их офисе хоть одно окно открывалось, то непременно эта субстанция просочилась бы внутрь. Облепила бы со всех сторон, сковывая движения, проникая под кожу, в лёгкие, разлагая остатки мозга в черепушке.       Пока же он в безопасности. Стоит у окна, наглухо запаянного, на их сорок восьмом и в сгущающейся темноте сумерек пытается разглядеть некогда существовавший город. Ещё утром тут был. Ещё утром – было солнечно. Ещё утром…       Харучиё клялся, стоя перед зеркалом, что больше ни-ни, смывал в унитаз содержимое зиплоков – всех, что по квартире найти умудрился. Просто заебало! Смотреть на отражение, пытаться отыскать в нём себя и каждый ёбаный раз видеть абсолютно чужого кого-то. Кого-то, кто, вроде, ростом как ты, кто такой же краской волосы красит, кто одежду твою дурацкую носит. Но в чьей зелени глаз нет и тени тебя настоящего.       Это страшно – смотреть в зеркало и не находить в нём себя.       За спиной чьи-то – прекрасно он знает, чьи – ноготки усердно отстукивают незатейливый мотив по столешнице. Возвращаются к клавиатуре, ловко перескакивают с клавиши на клавишу, дополняя заунывную песню дождя. Затихают. И Харучиё представляет, словно в кривом отражении стекла мог бы видеть, как хмурятся тонкие брови. Сходятся на переносице, складочку небольшую формируя.       Тяжёлый вздох. Санзу сам себе улыбается – приятно осознавать, что не ты один в этот момент мучаешься. И пусть бы, что поводы диаметрально противоположные: Коконой в созидании тяжбы испытывает, Харучиё – в попытках самого себя не разрушить до основания.       В правом кармане брюк заканчивающаяся пачка сигарет условно греет ладонь. Санзу наощупь вытаскивает одну, подносит к губам и по бёдрам хлопает в поисках зажигалки. Колёсики стула со скрипом проезжаются по паркету. Царапают. И пол, и излишне восприимчивый слух. Харучиё застывает, предвкушая тираду пламенную или, как минимум, монотонный бубнёж. Недовольный такой, как у престарелой училки в средних классах при одном только взгляде на бесконечное количество ошибок в его домашке.       Неожиданно справа изящные пальцы со свежим маникюром – идеально-красным – аккуратно касаются волос. Заправляют за ухо огрызки непослушной чёлки, чиркают кремнием. И исчезают также быстро. Санзу делает глубокую затяжку под аккомпанемент тихого шороха колёс.       – На пол не стряхивай только.       Раздаётся усталое. О дерево стола глухо брякается стеклянная пепельница. И воздух в кабинете наполняется сизым дымом и запахом вишни и табака. Санзу благодарно хмыкает себе под нос, не удосуживаясь ответить хоть что-то членораздельное. Хаджиме возвращается к никому, кроме него, не нужному отчёту – и ледяные пальцы снова порхают над серым пластиком клавиатуры.       Решение начать новую жизнь даётся непросто. Хочется расколоть стекло и броситься вниз. Хочется бежать по лестницам, сжигая кислород в лёгких. Хочется разрывать собственную одежду, кожу, вырывать крашенные космы – сделать больно. Перебить хоть чем-то это зудящее изнутри под шкурой А может?..       Сигарета в руках дрожит. Пепел, вопреки просьбам Коконоя, осыпается прямо на паркет. В горле свербит, и Санзу заходится сухим тявкающим кашлем. Замолкает. Всё нутро полыхает и вибрирует, его мелко трясёт. Гадство! Мозг плавится, подкидывая идеи – одна безумнее другой. В своей голове Харучиё давно уже разнёс здесь всё в щепки, поджог вот этим самым окурком и пляшет в языках пламени, позволяя огню прожигать его бесполезную плоть до костей.       Спина Хаджиме идеально прямая.       Руки его с бледной полупрозрачной кожей покоятся на столе. Лисьи глаза буравят монитор – судорожно бегают по строчкам, считывают знаки, посылают сигнал в мозг. И ему до лампочки, что там, за его идеально прямой спиной, Санзу внутри себя уже обуглился. Что он взрывается торжественным салютом в честь собственной рухнувшей выдержки. Что стонет нещадно, но всё – про себя.       Тишину просторного кабинета нарушают только нескладные звуки дождя и размеренное дыхание. Чьё – непонятно.       Харучиё разворачивается, делает пару шагов и аккуратно тушит окурок в пепельнице. Лицо Коконоя остаётся безучастным; ни взглядом, ни единым движением не выказывает он какой-либо заинтересованности окружающим миром. Весь в своём треклятом отчёте… о движении денежных средств – читает Санзу, чуть ниже склоняясь. Выпрямляется тут же и от скучного содержимого чужого монитора переводит взгляд на серебро волос, по лопаткам струящихся.       Сухие пальцы ловко перехватывают мягкие пряди, откидывают в сторону, через плечо. Кончики указательного и среднего ведут по бархатистой коже от загривка. Ниже. Цепляются за стойку воротничка, обыкновенно – алого. Харучиё лениво улыбается, глядя как неестественно белёсая кожа покрывается замысловатым узором крохотных мурашек. Наклоняется к правому уху и констатирует до безобразия банальное:       – Я хочу тебя выебать.       Хаджиме медленно поправляет ворот, подтягивает чуть выше в попытках скрыть излишне откровенную реакцию тела. Не к месту она, ни к чему. Вовсе не с этой целью он позволил сегодня второму номеру «Бонтена» ошиваться весь день в своём кабинете. Не для того разрешает курить и молчаливым своим присутствием отвлекать его от важной работы. Коконой только выдыхает совершенно устало – заранее заёбанно – и продолжает прокручивать экселевскую таблицу, полную одному лишь ему понятных цифр.       – Много хочешь.       Жёсткий, словно лязгающий смех заставляет Хаджиме передёрнуть плечами. Харучиё срать хотел на то, насколько много он себе позволяет. Если выбор стоит между прогулкой с крыши и чьим-то расшатанным очком, то он непременно выберет второе. А потому правая пятерня зарывается в волосы и властно тянет назад. Подбородок Коконоя против его воли поднимается, а к изогнутой шее тут же губы горячие припадают.       Шершавый язык ведёт по кадыку и выше к небольшой впадине за ухом. Дыхание у Санзу жаркое, сухое. И пахнет от него блядскими вишнёвыми сигаретами. Чёртов Харвест, который Хаджиме когда-то и сам курил, затуманивает сознание. А голос, хриплый и такой безразличный – аккурат в самое ухо – не позволяет собрать расплывающиеся, как мальки в пруду, мысли.       – Хочу ровно столько, сколько могу себе позволить.       Губы потрескавшиеся, сухие, поцелуями жгут. И Коконой не противится: разрешает царапать нежную мякоть его собственных, прикусывать больно, вылизывать тут же будто бы извиняющеся. И снова впиваться, целовать так, что коленки бы подкосились точно, не сиди он на этом дурацком скрипящем стуле.       Холодные пальцы Харучиё блуждают по шёлку сорочки, пуговки нерасторопно из петелек вынимают, хаотично оглаживают вмиг покрывающуюся мурашками кожу. Хаджиме тихонько мычит в чужие губы, длинными пальцами перебирает спутанные жёсткие волосы на загривке. И Санзу не сдерживается, благодарно стонет, когда Коко его ближе притягивает. Когда на поцелуи откликается жадно. Когда сам его рот ласкает языком своим, голодно и так болезненно тоскующе.       По ком тоскуешь ты, Коконой?       В голове вертится, но вслух озвученным не оказывается. Не по мне – мысль эта не ранит, только подстёгивает с плеч узких одежды дорогие стянуть. На колени опуститься, поцелуями крохотными звонкими покрывая бледную грудь. Языком обогреть вздёрнутые то ли от холода, то ли от возбуждения бусины сосков. Тёмных, с благородной белизной кожи контрастирующих излишне привлекательно. И ниже спуститься, прокладывая себе дорожку мокрыми засосами, укусами клеймящими, от которых Хаджиме вздрагивает и ноготками короткими в его плечи впивается. Мнёт рубаху, комкает, в стороны тянет.       Резво вжикает молния узких брюк, красных. Санзу их с бельём вместе нетерпеливо стаскивает и откидывает куда-то за спину – без надобности они теперь. Харучиё глядит на коллегу снизу вверх, меж его разведённых ног пристроившись. И во взгляде аквамариновом вспышки мелькают, когда он видит, как от одних лишь скудных ласк его Коконой течёт.       Санзу чужой стояк игнорирует, прихватывает под колени и к краю стула ближе подтягивает – Хаджиме лишь успевать, что вцепиться в подлокотники и ойкнуть испуганно, когда слюной добротно смоченные пальцы по его промежности проходятся. Оглаживают, вниз ведут, у дырочки узкой задерживаются, будто бы на пороге мнутся, не решаясь войти. Коконой губу прикусывает, зажмуривается и кивает робко.       Грубый толчок выбивает сдавленный всхлип. Желание сделать больно, желание разрушить – не себя, так другого – пеленой застилает глаза. И Харучиё проталкивается глубже, наплевав на тихий скулёж извивающегося в офисном кресле Хаджиме. Наплевав на то, как узко в нём и тесно, как с трудом удаётся внутри двигаться, потому что чужое горячее нутро сжимает, грозясь переломать средний и безымянный.       По впалым щекам текут первые слёзы, но Коконой скупые рыдания удерживает. Силится расслабиться, позволяет до синяков сжимать тощие ляжки левой, пока правая продолжает разрабатывать непростительно резко, но с каждым движением всё более ловко, и в какой-то момент – когда пульсирующая боль отступает – даже приятно. Настолько приятно, что Хаджиме протяжно стонет и бёдрами навстречу подаётся. Санзу вульгарно ржёт, подгибает пальцы, наслаждаясь вкрадчивым шёпотом:       – Глубже…       Просьбы такие для Харучиё что сигнальный из ракетницы – блядский, феерически-алый. И Коконой больше не ощущает ни заполняющих его пальцев, ни горячего дыхания у левой коленки. Санзу за руку хватает и заставляет беспрекословно подчиниться – выпрямиться. От резкости движений голова идёт кругом, Хаджиме пошатывается на дрожащих ногах, но Харучиё под талию перехватывает уверенно и подталкивает к столу.       В стороны летят какие-то папки. С грохотом разбивается о паркет пепельница. Ручки из подставки на лету выпрыгивают и звонко перекатываются по деревянному полу. И вот уже правая щека вдавлена в холодную столешницу, а за спиной лязгает пряжка ремня. Слышится шорох брюк – серых в тонкую полоску. Хаджиме застывает ожидающе.       Ненадолго…       Санзу бесцеремонный. По-варварски несдержанный. Грубый. Но Коконою бесспорно нравится, когда берут его вот так, практически силой. Когда входят настолько резко, впопыхах. Когда двигаются в нём топорно, властно схватив за волосы на затылке, вжимая лицом в стол. Пальцами впиваясь в щуплую задницу, оставляя следы этой очевидной над ним власти. Что только и остаётся зубами терзать собственные губы, скулить, глаза щурить от острой боли с наслаждением граничащей, перемежаемой восторгом – скорее моральным – от ощущения наполненности. И звать по имени. Чужому имени.       И всё – про себя.       А вслух лишь гнусно хныкать, пачкая собственным семенем валяющиеся в ногах под столом брюки. Утирать солёные слёзы, чувствуя, как рёбра тисками сжимают по-хамски, как по ляжкам течёт чужая горячая сперма. Вздыхать облегчённо, когда копошения позади затихают, а ягодиц касаются шершавые губы. Довольно лыбящиеся. И замирать, прислушиваясь к тихим шагам и сухому:       – Я зайду к тебе завтра.