Любовь зарядила...

      В комнате тихо.       Так тихо, что слышно, как стрелка настенных часов на кухне отмеряет секунду за секундой. Как в туалете шуршит по трубам вода, когда кто-то сверху смывает. Как у соседей за стенкой монотонно бубнит диктор из последнего выпуска новостей по четвёртому – наверняка, рассказывает про очередной открывшийся кинотеатр или новорождённую панду в зоопарке Уэно.       Лучше всего слышно, как, лёжа под боком, размеренно посапывает во сне Риндо. Воздух почти бесшумно выходит через его красивый точёный нос, и Ран не устаёт наблюдать за тем, как вздымается обнажённая грудь. Через темноту всматривается, различая контур татуировки и тёмно-розовые соски.       Господи, до чего же красив!       Ран не в силах сдержать улыбки. Хочется коснуться, губами притронуться, языком поиграться с этими крупными бусинами – торчат ещё столь призывно, не смотря на летнюю духоту и запертые окна. Так и манят!       Но нельзя…       Хайтани опирается на мягкое изголовье кровати. Нежнейший велюр приятно ласкает кожу, расслабляет, позволяя отогнать от себя наваждение. Не поддаться порыву, чтобы не разбудить брата. Голос диктора за стенкой сменяется весёлой мелодией, еле уловимой – начинается прогноз погоды.       Кажется, завтра снова будет дождь.       Оно и без прогнозов понятно; небо затягивают плотные облака, лунный свет едва пробивается в окно. И в свете этом очертания их спальни размытые, все углы сглаженные. Комнату будто молочно-белый туман наполняет, перемежая собою кромешную тьму ночи. По-летнему душной, но такой спокойной, что поневоле начинает клонить в сон.       Левый бок обжигает чужое плечо – Риндо, горячий и влажный, неосознанно жмётся ближе во сне. Ран усмехается про себя и украдкой дотрагивается. Легонько касается длинных волос, оголяя шею, поправляет сырые от жары и пота пряди. Вспоминает, как когда-то – очень давно – брат делал для него ровно то же. Когда волосы Рана закрывали собою выпирающие лопатки. Когда Ран не был столь тревожным и умел засыпать раньше брата. Когда всё было совсем-совсем по-другому…       Какой же ты был глупыш, мой Ринни. Тогда каждый поцелуй из тебя приходилось выпытывать хитростью. На какие только уловки я ни шёл, чтобы коснуться твоих чудесных губ. Ты был или слеп как крот, или безбожно труслив, раз не решался целовать меня сам, когда заблагорассудится. Но тебе невероятно повезло в одном – твой брат чертовски терпелив и умеет добиваться желаемого.       Ран склоняется ниже, шепчет едва размыкая тонкие губы. Нравится ему вот так «поболтать» с братом перед сном, когда его признаний никто – кроме свернувшегося клубочком в ногах кота – не слышит. Да и тот притих, даже ухом не ведёт, только глазами зелёными, в темноте горящими, стреляет раз через раз. Хайтани косится на мелкого партизана, прикладывает указательный к губам и тихонько шикает.       Пушистый мигает дважды, мол Понял я тебя, и поудобнее укладывает на лапки белоснежную мордочку. И Ран благодарно кивает, по обыкновению, погружаясь в собственные воспоминания перед сном.       Я часто вспоминаю, как мы гуляли в парках раньше. Было так весело. Беззаботно. Ты часто щекотал меня – что за дурная привычка. А я только и мог, что уворачиваться или устраивать эти глупые детские догонялки. Помнишь?       – Риндо! Догони-ка!       Кричал я, а затем пускался на своих несуразных длинных ногах. Я бежал, не глядя по сторонам, вовсе не замечая, как люди расступаются на моём пути. Я только хотел, чтобы ты догнал меня. Это единственное, что мне было нужно – быть пойманным тобой.       Я знал, что ты непременно обхватишь меня со спины своими большими горячими ладошками, сожмёшь крепко-крепко и больше никогда не отпустишь. Наверное, это глупо звучит, но большего мне и не хотелось в то время. Только знать – чувствовать – что ты рядом. Что я для тебя – самая ценная награда.       Ты выиграл свой приз, Риндо.       Как же задорно ты смеялся, когда всё-таки повалил меня на землю впервые. Рукава моей белой рубашки испачкались о траву, и мать потом выдала мне знатных пиздюлей, но… Оно того определённо стоило. Твой звонкий смех и твои горячие губы…       Я закрываю глаза и вижу скупые лучи солнца, пробивающиеся через раскидистые ветви деревьев в центральном парке твоего ненавистного Синдзюку. Я слышу твоё задиристое «Добегался, братец» и в душе будто сотни – нет, тысячи, – солнечных зайчиков пляшут.       Тот шелест листвы, детские возгласы и осуждающее шушуканье взрослых, когда ты наклонился так низко, но всё равно недостаточно. Мне пришлось упираться локтями в сырую после дождя траву, чтобы дотянуться до твоих губ, растянувшихся в лукавой улыбке. Самых в мире мягких и сладких. Хоть я и не пробовал других, но уверен: твои – самые лучшие!       В этих рассеянных, запутавшихся среди облаков, солнечных лучах, глаза твои были светлыми, почти прозрачными. Как ранние бутоны глицинии, что каждый июнь в сквере у дома после дождей появляются. Крохотные капельки пота россыпью драгоценных кристаллов покрывали золото лоснящейся кожи. И весь ты, Риндо – несбыточная мечта ювелира.       Граней в тебе столько, что бриллианты из королевских коллекций – тех, что лишь в музеях представлены, – и в подмётки не годятся, блекнут на твоём фоне. Самородок.       Неогранённый алмаз!       Ран касается кончиками пальцев чуть взмокшей от летней жары скулы, ведёт ниже по щеке – к губам. Замирает, любуясь. Риндо сладко причмокивает – наверняка, что-то доброе снится. Кожа его в блеклом свете луны отливает серебристо-жемчужным цветом. Старший только коротко кивает собственному сравнению – алмаз, не иначе. И Ран полжизни уже его обтачивает – под себя.       Прости, малыш…       Как можно позволить кому-то чужому, кому-то не Рану, прикасаться к коже этой нежной-нежной, как лепестки расцветающего в глубине пруда лотоса, слушать голос – перелив колокольчиков в горных вершинах, смотреть… глазами-губками впитывать свечение аметистовых глаз.       Нет!       Всё, что есть в Риндо, всё – для него одного лишь.       В конце концов, мать сама как-то ляпнула не подумав, что второго родила только чтоб первому скучно не было. Хорошо, что малыш Рин этих слов не слышал. Да и услышав не понял бы, слишком мелким ещё был – сидел в своём уголке, кубики с азбукой перебирал. А Ран…       Тогда он и понял: Риндо – его. Его брат. Его отдушина. Его ответственность… до конца.       – Как хорошо, что сейчас я могу целовать тебя, когда захочу.       Щеки касаются по-девичьи робко, ниже ведут – к губам. Не дают возмутиться толком, прерывая удивлённое Ах ты заср… глубоким поцелуем. Язык Риндо, обжигающе горячий, напористый, заполняет рот брата, заставляя подчиниться. Расслабиться, обвивая чужие широкие плечи, ближе притягивая.       Одеяло, в ногах скомканное, и вовсе отбрасывается. Тяжёлое сопение прерывается, стоит только раздаться жалобному Мяу, когда пятка младшего задевает пушистый хвост. Кот недовольно шипит и лениво покидает облюбованное место, задерживаясь на мгновение в дверях, чтобы одарить хозяев полным презрения взглядом.       – Акаши-сан, прости.       Смеётся Ран, едва ли виновато. И тянется к брату за новым поцелуем. Наполненным желанием настолько, что этой ночью им обоим не уснуть до рассвета.