Любовь зарядила...

      Крупные капли дождя звонко ударяются о рубашку, тут же словно губкой впитываются. Тончайший шёлк сыреет, липнет к коже, холодит промеж лопаток. Ран глубоко вздыхает, зарывается пальцами в густые волосы у загривка. Тянет.       Собственная чёлка лижет лицо, мерзко прилипает ко взмокшему лбу. Хайтани опускает правую, протискивается со скрипом под кожаный ремень. Шарит жадно, наощупь. Риндо льнёт всё ближе. Глухое, сдавленное Аники у правого уха. Голос его, осипший, теряется в тихом шорохе дождя.       Ран целует украдкой висок, прижимает крепче, ладонью управляясь с тугой резинкой таких же как у него боксеров. По шее стекают прохладные капли. Он вторит им горячим языком, вылизывает неустанно, путаясь в мокрых фиолетовых прядях.       Время давно за полночь, и Роппонги уже спит. Обыкновенно для понедельника.       Хайтани несдержанно стонет, припадает к покрытой плёнкой дождя коже. Горячей, как его мысли. Как их первый поцелуй – ровно тут же, на этой детской площадке с дурацкими скрипящими по сей день качелями.       Изворотливые пальцы касаются возбужденного члена. Ринни глухо мычит, невнятное что-то мямлит и впивается в губы. Требует большего. Ран сдаётся – глубже целует, до всхлипа, до звона в ушах. Крепче сжимает – до влажности чужого желания на собственных пальцах. Дышит часто-часто, будто вот-вот и вовсе задохнётся в этом терпком июльском зное, перемежаемом стекающими по спине каплями дождя в густой спайке с солёным потом.       В кольцо большого и указательного беспринципно долбятся. В ушах по-прежнему шелестит сырая июльская непогода. Риндо пальцами впивается в плечи, стонет о том, как мало. О том, как хочется… Как именно хочется.       Ран ведёт от себя – до лобка, впечатываясь в жёсткий, коротко стриженный волос. Под подушечками пальцев змейками вьются голубоватые – на память назовёт оттенок – венки. И липкая головка так и норовит выскочить из цепкого хвата.       Хайтани смеётся. Стреляет в висок поцелуем, левой вжимая в себя податливый пластилин братового тела. Плавящийся и распадающийся на атомы в его неправомерно крепких объятиях – всегда не таких, как положено, но таких… желанных. По-своему правильных.       Риндо ищет губами родные, до сдавленного Люблю между вздохами. Целует невпопад отрывисто, хлёстко, что те капли, неустанно бьющие по лицу. Отрезвляющие. Лыбится ответному Я тебя тоже и бодает лбом мокрый шёлк на плече.       Яркой вспышке в темноте летней ночи щурится, сжимаясь тугой пружиной, окольцованный властными братовыми пальцами. Ран придерживает бережно, трепетно даже. Излишне сейчас… Ринни лишь подаётся навстречу бёдрами, мёртвой хваткой впиваясь в ворот дорогой сорочки – не жалко.       С тихим всхлипом пачкает родную ладонь. Выдыхает:       – Заебись погуляли.       Ран стирает указательным капельки пота с переносицы, мыслями погружаясь под ворох хлопковых простыней их навсегда общей спальни.