Любовь зарядила...

      Санзу делает глубокий вздох и обходит дорогой автомобиль. Останавливается у водительской двери. Попытка утолить кислородное голодание проваливается тут же, очевидно. Воздух тяжёлый и липкий, обтягивает лёгкие девственной плеврой. Про сигареты можно забыть на ближайший месяц – сезон тайфунов и дождей.       Сезон спутанных мыслей и отчаянного желания вскрыться.       Сезон безграничной тоски по утраченному, несбывшемуся. Проёбанному где-то в передышках между полными забытья ночами и утренними отходосами.       Сезон сизых туч усталости, проливающихся крупными каплями-слезами на его потускневшие волосы.       Надо бы записаться к Эрике. Может быть, ярко-розовый, дождевыми цветастыми кляксами стекающий на его кипенно-белую рубашку, разбавит эту затяжную серость и придаст жизни красок.       Харучиё раскрывает зонт-трость, купленный в ближайшем комбини – дешёвая клеёнка мерзко хрустит, и дёргает дверную ручку авто.       Возможно, этот вечер, в отличии от предыдущих, будет более сносным. Не таким одиноким уж точно.       Узкая щиколотка, перехваченная тонким ремешком туфель – первое, что бросается в глаза. Санзу еле слышно цокает: Коконой по-прежнему, годы и многие ночи – их ночи – спустя, носит блядски-изящные лодочки. И это красиво настолько же, насколько невыносимо.       Невыносимо само напоминание, о ком думает Хаджиме каждый раз, сдержанно вздыхая под ним, и не только…       Подавая ему свою наманикюренную бледную руку. Переплетая пальцы, согревая вечно ледяную ладонь своим теплом. Игриво улыбаясь, когда Харучиё открывает перед ним массивную дверь какого-то итальянского ресторана. Стреляя глазами из-под густо накрашенных ресниц, делая вид, что изучает меню. Робко придвигая опустевший бокал, когда официант услужливо обновляет красное полусухое. Прикрывая ладошкой рот, излишне жеманно, в попытках подавить очередной смешок – Санзу действительно веселит его временами.       Стрёмно знать, что всё это не ему. Что он – лишь жалкая замена, и на этом мягком стуле с резными ножками, под вензелями потолочной люстры, мог бы сидеть кто угодно другой. Тот же Хайтани, если бы не трахал младшего брата в офисном толчке вместо ланча.       Да, могло бы быть действительно паршиво, если бы не было так категорически поебать.       Ведь поебать же, да?       – Кто-то должен им сказать, что пять штук за макароны с сыром, называемые пастой – это кощунство!       Хаджиме покачивает головой неодобрительно; пронырливая макаронина с его вилки звонко шлёпает по губам. Харучиё давится смехом вперемешку с вином и придвигается ближе. Подушечкой большого вытирает соус из уголка губ – Коконой прикрывает глаза блаженно, украдкой наслаждаясь моментом.       – Ты и скажи.       Санзу с видом гурмана облизывает палец, причмокивает наигранно, наблюдая за тем, как наливаются алым, в цвет сорочки, щёки его товарища. Если после всего, что было, нас ещё можно так называть отмечает про себя Харучиё. Жестом подзывает официанта, уже предвкушая любопытное зрелище.

***

      Квартира Санзу находится в старом трёхэтажном доме, между Эбису и Хироо. Редкие встречи с соседями, белыми воротничками, полный двор зелени, парковка в двух минутах ходьбы и ни одного садика или школы в радиусе пары километров. Идеальное холостяцкое гнёздышко с разбросанными по углам носками и извечно незаправленной постелью.       У Коконоя, наверняка, безупречный порядок, в столовой сервированный стол из тёмного дерева и большое шёлковое покрывало на двуспальной кровати. Харучиё не видел лично, но отчего-то так ему представляется.       Схема их встреч проста и отработана годами. Вторник и пятница. Уйти вместе из офиса, поужинать в ресторане с европейской кухней – чтобы красиво, как любит говорить Хаджиме. Затем непродолжительная беседа в машине – короткие двадцать минут пути, секс, вызов такси. А дальше Харучиё наполняет бокал виски, ровно на два пальца, осушает одним глотком и пытается заснуть.       Никто из них не озвучивал вслух, но само по себе именно так и сложилось. И именно так всё и было. Раз за разом.       Вторник и пятница.       Вторник и пятница…       Сегодня четверг и что-то – всё – идёт не по плану. Сегодня за рулём Коконой. Сегодня они пропустили привычный поворот с Мейджи-авеню и влились в поток, движущийся в сторону Минато.       – И куда мы?       Санзу достаёт сигарету из пачки, быстро чиркает кремнием зажигалки и открывает окно. Ветер со свистом сквозит через узкую щель, треплет серебристые пряди. Хаджиме отплёвывается, не сдерживает хитрой улыбки – уголки его тонких губ медленно растягиваются.       – Ко мне. Надоело возвращаться на такси.       Эту квартиру Харучиё не то, чтобы избегал, но максимально оттягивал момент, когда его начищенные ботинки займут место растоптанных кед, а строгий пиджак в узкую полоску будет висеть на том самом крючке, где когда-то по-хозяйски болталась заляпанная машинным маслом куртка с вышитыми D&D на спине.       Кровать у Коконоя взаправду двуспальная и застелена атласным покрывалом с замысловатым цветочным узором. Шёлковые простыни холодят взмокшую спину. И Харучиё изрядно бесится от того, как скользит по тончайшей материи его голая задница, когда Хаджиме продолжает стягивать с жилистых ног брюки.       Тёплые губы украдкой касаются нежной кожи на внутренней стороне бедра. Санзу вздрагивает. Рисует в голове картинки, как этот самый рот – умелый и такой горячий – вот как сейчас, так же точно, ласкал на этой кровати кого-то. Не его. Коконой шелестит волосами по ляжкам, старательно лижет головку, вбирает уже почти наполовину и несдержанно чмокает.       Влажные хлюпающие звуки сплетаются с короткой нескладной трелью дождя за окном. Комната наполняется теплом, размеренными вздохами Хаджиме и тихими едва уловимыми стонами Харучиё. Он запускает ладонь в мягкие волосы, практически вдавливаясь бёдрами в это хрупкое фарфоровое личико. В чёрной бездне глаз Коко бусины слёз. В льдистых океанах Харучиё – отчаянная мольба.       Не останавливайся, иначе я от собственных мыслей ёбнусь!       Хаджиме послушно качает головой, насаживаясь всё глубже. Упирается руками в разведённые по разные стороны от собственного лица ляжки. И глядит в упор. Понимающе, сука, глядит.       Санзу прокручивает в голове тысячи мыслей, сбивается с ритма под бьющую набатом Интересно, с какой стороны кровати он спал. Коконой отстраняется, чтобы в следующий момент оседлать узкие бёдра, притереться промежностью к пульсирующему члену. Серебристые волосы окутывают вуалью, в ноздри въедается запах парфюма. Запах Хаджиме. Тёплые губы с лёгким придыханием открываются аккурат у левого уха.       – Не думай ни о чём. Сейчас я весь твой.       Поцелуй слишком горячий, словно попытка скрыться в собственном вкусе, оставшемся горько-кислым осадком на чужом языке. Слишком доверительный. Слишком просящий. Харучиё в нём растворяется, забывает делать короткие вдохи – прокуренные лёгкие подводят, заставляют оторваться и долго-долго смотреть в непроглядную тьму напротив. Коконой щурит глаза, улыбается искренне и утирает испарину со лба, поправляя бледно-розовую чёлку.       Тугой щелчок флакончика со смазкой, свежий ягодный аромат, холодная густая субстанция на грубых пальцах. И заглушённый стон в изгиб шеи, когда эти самые пальцы оказываются внутри. Санзу успокаивающе шепчет какие-то нежности в спутанные светлые пряди, гнёт руку, стараясь изловчиться и войти поглубже, пока Хаджиме вжимается костлявой грудиной в его, изуродованную шрамами и тяжело вздымающуюся.       – Достаточно. Я готов.       Обрывает его потуги Коко. Глубоко вздыхает, кипятком ошпаривая ключицы, правой обхватывает член. Направляет, будто Санзу бестолковый какой, сам не справится. Харучиё лишь беззлобно смеётся, наблюдая за тем, как Хаджиме силится самому себе вставить, но заботливо придерживает и разводит две щуплые ягодицы.       Его нетерпеливость, поспешность – то, что всегда так умиляло Санзу. То, от чего хотелось зарыться с головой в подушки и заорать, лишь бы не видеть это раскрасневшееся лицо. Глупое и столь притягательное. Но сейчас…       Сейчас Харучиё залипает, вязнет в этих меняющихся эмоциях, переходящих за пару секунд от сосредоточенно поджатых губ и морщинки меж светлых бровей к раскрытому в немом возгласе рту и зажмуренным от саднящих ощущений глазам.       Коконой выдыхает облегчённо, когда Санзу оказывается в нём полностью, расправляет узкие плечи и кладёт горячие ладошки, закрывая ими вздёрнутые соски. А Харучиё любуется. Его прикрытыми глазами, расслабленной улыбкой, когда Хаджиме начинает на нём двигаться, плавно покачивая бёдрами. Его растрёпанными волосами, обрамляющими довольное лицо. Его подтянутым, практически впалым животом и членом, что забавно подрагивает от каждого движения.       Пальцы впиваются в бледную кожу, следят, оставляя краснеющие тут же отметины. Санзу не сдерживает себя, врезается короткими ногтями прямо под рёбра, тянет Коко ближе. Ещё ближе, к себе. Приподнимается, встречаясь с раскрытыми губами. Целует слишком похотливо, слишком жадно. Будто всего его испить пытается.       Хаджиме только глухо стонет, лижет чужой рот и двигается всё резче и резче, прижимаясь к Харучиё всем телом, впечатываясь в него, словно желая оставить собственный оттиск на покрытой белёсыми, давно уже отболевшими и зажившими, полосами груди.       Отпечаток себя самого на чужой жизни.       Лёгкая дрожь от самых кончиков поджавшихся пальцев ног до светлой макушки. Едва слышный всхлип. И кипяток, разливающийся меж их слипшимися, почти сросшимися в одно целое – лишь на сегодня – телами. Коконоя мелко трясёт от накрывшей волны оргазма. Санзу уверенно толкается в дрожащее на нём тело, сжимает задницу, вскидывая вверх бёдра, и гулко рычит, прикусывая нижнюю.       Дождь за окнами спальни усиливается, когда Харучиё вынимает обмякший член, позволяя Коко устало скатиться по собственной груди в сторону. Он садится, едва отдышавшись, подтягивает угол одеяла и в ворохе одежды, сваленной на полу у изножья кровати, пытается отыскать трусы. Желательно свои.       Едва различимый шорох за спиной. Музыкальные пальцы с силой сдавливают предплечье. Хаджиме тянет на себя и глухо шепчет, утыкаясь носом в загривок:       – Не уходи. Хочу проснуться с тобой.