В копоти гореть нечему

      Так глупо. На стекле телефонной будки написано «Беги, придурок!». Как же. Антон только прилетел.       Вернулся.       Это надо повторить четыре раза и разным людям. Антон почему-то уверен, что придется больше. В телефонной будке сжимается весь — то ли от волнения, то ли от смехотворно малых ее размеров. Монетки с гордым запахом сыплются из ладони. Черт. Антон подбирает несколько, сует в прорезь, телефонная трубка сжата мокрыми пальцами.       Дима берет после третьего гудка. Отношения с Катей положительно влияют на его голос. Будто Антон звонит случайно на телевидение.       — Да? Кто говорит?       Шутки про бессмертного пенсионера Пихто и невиноватого в непостоянстве моды коня застывают. Речевой аппарат вдруг становится сложным механизмом и почти наверняка непригодным для повседневного использования.       — Алло?       — Привет, Дим, — Антон улыбается так, что щека упирается в трубку. Может, страшно говорить только в первый раз. — Я вернулся.       — Антон? Да ладно! — друг быстро справляется с эмоциями. — Очень рад. Приходи. Мы сегодня-завтра на Майорова, пять, шестая квартира.       — Да, спасибо, — Антону сложнее: вдох и выдох, вдох и выдох. Не существует ничего, кроме всепоглощающей радости. — Я, наверное, пойду.       — Иди. Буду ждать. Тебе на родительскую звонить?       — Ага.       Трубку — на рычаг. Для первого звонка достаточно. Антон вытирает рукавом лоб и щеки, оперевшись свободной рукой на стенку. Хотя падать здесь с его размерами некуда.       Память — монстр. Заветные цифры; Антон никогда бы не подумал, что будет держать в голове номер телефонного аппарата.       Далеко-далеко, на другом конце страны живет Станок. Серая точка на картах и люди, Человек Против, Человек До Конца. В новостях врут, обещая, что точка не сдвинется, не разрастется в уродливое пятно. Работать будут все. Против будут все.       От Станка вправо, за холм — открывается пустыня. Живое боится ступать сюда, сколько бы времени с уничтожения неизвестного объекта ни прошло. Эту территорию отводят в добровольно-принудительном порядке под новую жилплощадь для прибывших в Командировку, для новых Станков. И проект, как всегда, настолько хорош, что реализовывать жалко. В лучших традициях черной комедии, среди обломков стоит абсолютно невредимая телефонная будка. Уничтоженный объект, нарушая, очевидно, правила безопасности, не отключается от остального мира.       Антон с коллегами как-то балуется: звонит из временного общежития туда, где некому подойти к телефону. Они шутят про «голоса призраков».       Друг Антона ничего не боится. Его волосы постоянно пахнут костром и подгоревшей пшенной кашей. Другу Антона удается сцепиться со Станком, проработать рекордное количество времени и выжить. Спустя трое суток он выходит до начала рабочего дня, когда, кажется, Станок тронуть не может. Антон слышит шаги и едва поспевает следом. Друг спускается в пустыню, обходит телефонную будку… Чтобы исчезнуть навсегда. Тогда встает солнце и Антон отворачивается от горячих, обличающих в слежке лучей.       Конечно, это пустая трата монеток. Но официального заявления начальство не делает, и Антону никто не мешает верить. Набрать и слушать гудки. Отсутствие друга, которого Антон может остановить.       Следующий звонок должен был быть первым. В груди шевелятся совершенно другие эмоции. Можно быть верующим, атеистом, агностиком — божество есть. Родители. Может, несправедливое, любимое или ненавистное, забытое, но не позволяющее полностью исключить себя из жизни ребенка.       — Мама, — шепчет Антон в трубку. Все же понятно, и он просто продолжает: — Мама, я…       — Вернулся? — осторожно озвучивают по ту сторону провода. Возможно, холоднее, чем Антону хотелось бы, возможно, недостаточно доверия в этом вопросе. — Я приготовлю суп. Твои вещи из Командировки не дошли. Я дам тебе из отцовского.       Глупо собирать в Командировку весь свой нехитрый гардероб. Все равно переодеваться в униформу, а кулек из обычной жизни отошлют на адрес прописки. Антон, забывшись, кивает. Глаза закрыты; нос улавливает запах мочи и жареных орехов — кажется, скорлупа из-под фисташек где-то там, с упавшими монетами.       — Я скоро.       Обернуться. Аэропорт частный, телефонная будка — общественная. Все же там, за прозрачной дверцей, ничего, кроме асфальта и пучков травы. Автомат неохотно глотает монетки.       Ира не отвечает. И звонить ей не нужно, но Антон весь полет убеждает себя, что в этом ничего такого нет. Писк — начало записи. На городском телефоне, может, сообщение на автоответчике будет замечено.       — Привет. Я Антон. Шастун который. Вроде это правильный номер. Ирина Кузнецова, да? — голос дрожит; бессмыслица какая-то. — Я позвонил, чтобы, типа… Я вернулся, в общем. Можно зайти к тебе как-нибудь? Заказывай печенье на чаепитие, — Антон заставляет себя положить трубку, но безрезультатно. — Звони на родительскую, мобила пока мертва. Если ты сейчас с кем-то встречаешься и он против, то тогда не надо. Буду ждать. Пока.       Трубка аккуратно опускается на рычаг. Пальцы проводят по ней с какой-то незнакомой нежностью. Антону есть куда и кому звонить. Он вспоминает некоторых коллег, которые летят обратно, в пустые квартиры, к пустым бутылкам и пустым пачкам из-под сигарет.       Но полость внутри, опустошенная, высосанная Станком жизнь, есть у каждого. Как татуировка, которую не свести.       Антон выходит под дождь.

***

      Квартиру дают отцу. Просторную, потолки высокие, в ванной — бессмертная, до смешного изящная плитка. Замок щелкает под пальцами Антона тихо и восторженно. С кухни зовет запах жирного мясного бульона, размякших овощей. Столько раз отвергаемый подростком — дом. Ламп в коридоре три штуки, а горит одна.       Никто из коллег не дает родственникам номер рейса или времени прибытия в аэропорт. Все слезы, восклицания «Сыночек вернулся!» оставлены холодным квартирам. Они будут равными до конца, в униформе и с общими словечками, распрощаться — и хоть обожраться своей индивидуальностью.       Мама выходит из той комнаты, где бубнит телевизор. Раньше она перед мутным экраном вязала, как-то упала, сломала руку, а как кость срослась и спицы вытащили, позабыла о пряже в ящике прикроватной тумбы. Антон шагает навстречу слишком быстро. На мгновение губы мамы кривятся в отвращении, когда она касается униформы. Обнимает.       — Я только поем. Потом к Диме.       — И переоденешься. Я тебе дам из отцовского, — затравленно повторяет мама.       Пауза натягивается между ними струной. И Антон, набирая в грудь побольше воздуха, достает метафорические ножницы.       — Он правильно сделал. Если бы я мог вернуться в прошлое, тоже сбежал бы.       Мама До Телевизора Без Вязания любит мужчин в униформе. Она гордится, что Антон едет в Командировку, не закончив даже ПТУ. Папа — человек творческий. У него два высших, связанных с математикой, и призвание. Мама, морщась, описывает это как «брызги краски на стенах». Абстрактный стрит-арт не находит отклика в ее душе; мама выбирает в мужья математика, а не художника с хроническим недосыпом и нерегулярными заработками. На Антоне это почти не отражается: воровать хлеб из столовки он и без этого научился бы. Можно привыкнуть выключать душ, пока мылишься, и кататься на общественном транспорте без билета. Только, в отличие от других, Антон этим не гордится. Скорее наоборот. Но папино творчество этого стоит. Пусть даже весь мир против.       Папа мог бы поехать в Командировку. Но предложение друзей-художников путешествовать по стране автостопом оказывается для него более заманчивым. В тот вечер мама почти выпрашивает развод. Она кричит: «Никогда бы не подумала, что буду ставить сына в пример мужу!». Никто не меняется. Антон хочет быстрее отправиться в аэропорт, подальше от семейных разборок.       Тарелка под дымом. Мама застывает у плиты, готовая выдать добавку. Дети жестоки, но просты. Впрочем, привычка бегать домой ради приемов пищи сохраняется до первого курса ПТУ. Руки немытые — Антон поднимается с тяжелым сердцем и ртом, полным слюны. Выключатель опустить до щелчка, потянуть холодную ручку двери на себя. Бессмертная плитка зарастает плесенью. Из крана бежит ржавая вода.       В желудке тепло. Антон беспрекословно сдается полудреме, которую невнимательный наблюдатель назовет счастьем. Предложение мамы прилечь. Может, из головы ускользнет поездка. Если очищать мысли, стоит начать с полета обратно.       Их почти заставляют спать. Останавливают и пытаются затолкать в кресла. Каждый отнекивается, мотает тяжелой головой, хрустит пальцами. «Да не хочется. Я тут… так». Коллеги бродят между кресел. Кто-то, сидя на полу, раскачивается. Некоторые укрываются под бормотанием; ни слова не разобрать. Антон сам себя сажает, усилием воли. Когда чувствует, что на земле будет сложнее.       Папина клетчатая рубашка. Пятна краски — только с изнаночной стороны. Приведя в чувство мобильный телефон, Антон ложится и закрывает глаза. Спустя воспоминание это становится невыносимым.