В копоти гореть нечему

      Антон надеется, у всех будут разные отговорки, одинаково правдоподобные. Каждый из ожидающих пренебрегает униформой. Это как вторая кожа, высвобождающая нечто, лопнувшая от работы со Станком мозоль. Рукав клетчатой рубашки все еще пахнет лимонным печеньем: он уходит от Арсения последним. Те странные утренние часы, чай, сдоба, пустые разговоры. В прихожей Сережа долго и возмущенно шепчется с Димой, который Позов. Друг, в противовес собеседнику, звучит успокаивающе. Невозмутимее, чем Ирка; она правда пытается убедить всех в собственном желании уйти.       Скрип пола. Если прислушаться, все они шагают в одном ритме. Задерживаясь, покачиваясь на носках, но попадая время от времени в «такт». Цвет, перетертый посещениями. Антон поднимает голову к углу. То, что остается от краски, пожирает темными клыками плесень. Лампочка вендингового автомата подмигивает: безрезультатно привлекает внимание.       Раньше с Арсением не так. Антон не отделяет его от общей компании, как Диму. Случайные прикосновения, которыми они обмениваются в метро, или передавая по кругу пробник дорогого алкоголя, вытирая разноцветную пыль с мелков о кого угодно, не о себя. Удивительно, как в такой маленькой толпе Антон его не замечает. Кроме ночного вопроса, Арсений не интересуется Командировкой, даже не упоминает, хотя эта зараза прорастает гнилыми корнями через время и людей.       К автомату подходит брюнет с глухим взглядом. По-другому не описать. Станок лучше не слышать. Не видеть. Не чувствовать. Антон не узнает смуглую руку, которая заталкивает в отверстие монеты. Некоторых спасительная амнезия застает в самолете — вот они оглядываются и часто моргают. Автомат роняет два шоколадных батончика по случайности. Брюнет отдает один Антону. Кажется, плата за это — непродолжительный обмен репликами.       — Мы вместе работали?       — Наверное.       — От меня жена ушла. Сына забрала.       — А ты чего? — Антон сокращает между собой и брюнетом расстояние, дает теплу коснуться незнакомого человека.       — Получу деньги и сразу за водкой.       Мероприятие устраивается, прежде всего, ради вручения грамот. Плата за Командировку, рассчитанная до копейки, вручается в конверте, и будто не приветствуется ставить материальное вознаграждение на первое место. До их высоких целей даже Антон не дотягивается.       Наброски известных людей. Имена, даты заключены в пыльные фанерные рамки. Из одного угла портрета тянется паутина, пустая, и восьминогий хозяин на ней бездельничает. Из-за шершавой двери высовывается голова и приглашает войти в помещение, чьи мутные стекла занимают стену под потолком.       Антон горбится на ободранном стуле. Единственное, что кажется крепким в этой комнате, — сцена, будто статическая картинка со старой фотографии. Первый ряд пустеет, стоит женщине и девочке направиться к фортепиано в углу. Правая педаль стонет, стоит длинной остроносой туфле надавить. Никто из зрителей не двигается. Да и руки Антона безвольно лежат на коленях, локти упираются в спинки соседних кресел.       Девочка подходит к краю сцены. Бантики раскачиваются, ткань платья подозрительно похожа на материал, из которого сшита униформа. Под стук клавиш девочка затягивает песню, чистый голос и фальшивые слова. Командировка, поданная под соусом и с зеленью, чтобы притупить вкус. Антон, повертев головой, заключает: ничего не случится, если он слушать не будет. Девочка выполняет заученные движения руками; интонации, на которых настаивают взрослые, пробираются в песню подобно инфекции. Антон, поддаваясь нелепому желанию защитить, задумывается: кто «они», источник, женщина за фортепиано — девочке, женщине — начальник, начальнику…       Вернуться мыслями к Арсению. Как он появляется и исчезает. В неизвестность, и Антон старается не лезть, куда путь незнакомцам нежелателен. Не хватает смелости, чтобы напроситься на второе чаепитие тет-а-тет, не хватает хитрости для намеков с этой же целью. Антона после Командировки остается так мало. Именно поэтому Арсений продолжит мелькать в общей компании, изредка выбиваясь из массы.       Аплодисменты. Девочка, широко улыбаясь, спрыгивает со сцены вместо того, чтобы взять женщину за руку и спуститься сбоку, по маленькой лестнице, как положено. Губы в розовом блеске кривятся, глаза опущены в пол. От двери широко шагают громогласные мужчины, судя по величине животов, обладающие большой властью. Тонкий и юркий ассистент едва не рассыпает грамоты и конверты, прямо из-под медицинских резинок.       Антон, обернувшись к двери, прищуривается. Ободранный ее угол стучит о порог — чтобы закрыть, нужно приподнять кусок старого дерева, втащить в проем. Организатор, у которой золотая цепочка застревает на родинке между грудей, ловит взгляд Антона и кивает, словно старому знакомому.       — Шастун!       В проходе приходится пропускать девочку. Антон предпочел бы рухнуть лицом в пол и потерять сознание. Он должен гордиться. А мысли окутывает туман. Один из громогласных мужчин сидит в предКомандировочной медкомиссии. Перед Антоном нервный парень перебирает справки. С десяток претендентов успевают зайти и выйти — бумажки не кончаются. Кто-то раздраженно вздыхает, стоит парню со справками скрыться за дверью. Антона приглашают чуть раньше; по полу рассыпаны заключения от врачей, сопли, рыдания, странный для такого эмоционального состояния цвет лица. Медкомиссия непреклонна в своем решении. Антона ставят в пример.       Парень со справками не успевает даже до Станка доехать. Сердечный приступ.       Женщина поправляет золотую цепочку, чтобы сделать фотографию на телефон. Антон даже улыбается, щупая большим пальцем с обратной стороны грамоты содержимое конверта. Несложно смотреть поверх голов, самых родных и чужих одновременно людей. Идти сразу к двери. По крайней мере, Антону удается правильно и относительно бесшумно ее закрыть.       Холодное мелькание анимации на экране. Палец каждые несколько секунд что-то смахивает, тычет в левую сторону. Девочка улыбается, и в этом выражении лица нет ничего общего с тем образом на сцене. Не Антону судить. Обменявшись многозначительным молчанием с портретом, он достает из конверта деньги и пересчитывает. Девушки легкого поведения говорят, при взгляде на купюры слезы мгновенно высыхают. Прекрасно. Но не возвращается здоровый сон. Не очищаются мысли, отравленное подсознание. Друзья не ведут себя как обычно.       — Антон Андреевич, вам нехорошо?       Антон пугается было, откуда девочка знает его, но потом прижимает грамоту с издевательски крупным шрифтом к груди. Артистка, видимо, подумав, что награжденный оглох, повторяет громче:       — Вам нехорошо? Позвать медсестру?       Губы высыхают. Антону тяжело мотать головой, тяжело опускать нос со всей покорностью. Прийти на медкомиссию без единой справки, готовым отдать свою жизнь Станку. И Станок забирает все, что ему предлагают.       — Соколова! — дверь приоткрывается, чтобы родинка под золотой цепочкой уставилась на девочку со всей разоблачающей ненавистью. — Общая фотография!       Антон смотрит на банты, волосы, блестящие от какого-то косметического средства. За руку с девочкой они проходят от порога до сцены — тут, как джентльмен, помочь запрыгнуть, а не подниматься по лестнице, — и мало кому известно, что кармашек сбоку, под широким атласным поясом, оттягивает телефон. Настоящая или наиболее правдоподобная личность девочки.       Грамоты — к камерам. Тут внизу, рядом, вступает звонкий голос. Коллеги Антона приходят в нервное движение. Это одна из песен, которая помогает поверить, что Станок не за спиной, а далеко-далеко. Есть и другие песни. Они утверждают Станок как нечто неизбежное: будто сплачивают стадо перед прогулкой на бойню.       С Антоном работают разные люди. Можно не уметь обращаться со Станком, не знать, как стирать носки и заваривать чай, но если Человек поет песни — приживется.       Вспышка. Еще вспышка. Антон не отпускает руку девочки, под вспышками различая губы. Одинаково искусанные и одинаково изгибающиеся.       Он и сам поет.

***

      На повороте визжит трамвай. Громоздкий вагон и тонкий звук.       Антон не отличается ни быстротой, ни выносливостью. Неясно, как друзьям хватает терпения опаздывать на подходящий к остановкам общественный транспорт. Отсюда, как раз с поворота, можно успеть на «Заводскую». Но тогда Антон отбивается и пыхтит за спинами. Оба Димы машут руками, Игорь выглядывает из раскрытых дверей, ухватившись за красный поручень. И все кричат. Антон останавливается, чтобы выплеснуть из легких:       — Трусы!..       Вот грамота. Конверт. Официальное подтверждение, что Антон не трус. Пожалуйста, получите и улыбнитесь для снимка, который пойдет в региональные СМИ.       Ноги не особо разбирают тротуары и пешеходные переходы. Дороги — полупустые: основная часть горожан добралась до рабочих мест. Антон убирает конверт за пазуху. Половину суммы положит маме на счет, остальной распорядится как-нибудь. Идей пока не так много. В Командировке не думается о будущем. Там думается, что его не будет.       Грамота остается в руке. Будто на груди жечь станет или по капле сочиться ядом, в самое сердце.       Дыра в изгороди. Из парка — на асфальтированную дорожку с редкими велосипедистами. За стеклянной стеной переливается цветом голубой плитки вода. Ноги и руки, успокаивающее однообразие спорта. Сделал раз — повторить. Сделал второй — повторить. Антон замедляет шаг. Какой-то велосипедист теребит звонок, вильнув в сторону.       Воды у Станка мало. Бутылки, позеленевшие, как из фильма ужасов, передаются по кругу. Сколько микрофлоры вместе с драгоценной влагой они выпивают, неизвестно. Чья-то горькая слюна на горлышке. Брезгливым приходится плохо. Антон не из таких, но удивляется, как быстро организм адаптируется в Командировке.       Обратно, видимо, не торопится. Или время здесь идет медленно.       Один пловец выбирается из бассейна, легко подтянувшись на руках. Спиной к Антону, он что-то кричит людям в воде. Резиновая шапочка освобождает темные завитки. Каждая деталь туловища словно тщательно прорисована, особенно когда Арсений смеется. Совсем не замечая Антона.       Логичным будет найти вход. Прямо по траве, не желая тревожить господ велосипедистов. Антон идет быстро, ковыряя ногтем уголок грамоты. Так легко вычислить собственную логику.       Попасть внутрь оказывается просто. Тренер в красных шортах сторонится без единого слова. Антону едва не прилетает по шее тлеющей сигаретой. Пожарный выход напоминает по размерам архитектурную шалость в угоду хоббитам.       Пары хлорки. Кажется, отсюда можно почувствовать вкус воды. В лужицах под ногами остается песок с обуви. Антон застенчиво жмется к стенке, точнее, к длинным скамьям вдоль них.       Арсения, кажется, втягивают в игру. Он выбирается из бассейна снова, уже без шапочки и с красными щеками. Поднять руку. Но Антон все путает и поднимает ту, в которой грамота. Он не похвастаться же сюда приходит. Арсений вдруг сворачивает к стене: изящные ноги нащупывают и вытаскивают белые сланцы, блестящие от брызг.       — Физкульт-привет! — последние метры до Антона Арсений преодолевает рысцой вразвалочку, как пингвин.       — Привет! — улыбка на губах не поддается контролю. Антон и не хочет скрываться. Не теперь. Не перед ним.       — Что это у тебя? — Арсений заглядывает в грамоту. Лицо не меняется вынужденно. — Присоединяюсь к поздравлениям.       Антон — в нескольких шагах от того, чтобы выбросить эту бумажку в бассейн. Ему подбросили чужую оболочку.       — Чьим?       — Чьим-нибудь, — Арсений пожимает плечами. — Не знаю, что именно пожелать такому… как ты.       — Ты серьезно занимаешься плаванием? — поспешно возвращает беседу в более безопасное русло Антон.       — Пару раз в неделю, — Арсений откидывает голову чуть назад, со всей небрежностью. — Для общего развития.       — Понятно.       — А ты?       Антон упивается этими обычными разговорами, смешливым признанием, что он вообще не спортивный, а Арсений замечательно выглядит, на нем отражаются регулярные физические нагрузки, а вот тот тренер курит, а как же здоровый образ жизни, а пусть Арсений не смеется, вот они в Командировке курят, один курит пачку за пачкой, надеясь умереть, другой как-то роняет сигарету в механизм Станка и лезет за ней, хотя ему предлагают взамен три пачки, они обменивают глотки воды на сигареты, возвращаясь от Станка.       Нет. Нет же. Станок прокрадывается, когда никто не ждет. Чтобы Антону напомнить о своем присутствии.       Самое, самое страшное — он смеется. И Антон, и Станок. А Арсений, распахнув свои удивительные глаза, молчит. Через паузу сланцы под ногами смешно скрипят; он бросает из полуоборота горькое и чужое:       — Пошли.       Душевые кабинки. Арсений практически не двигается, не переступает по кремовой плитке. На Антона косятся, пихая в проходе мокрыми плечами. Он не знает, почему продолжает стоять здесь. Не растворится же Арсений в сливном отверстии. Хотя, судя по цвету кожи, сахар в чистом виде.       Его слишком много.       Полотенце на плече, плавки между указательным и средним, хлюпающие при каждом движении сланцы. И больше ничего. Арсений, кажется, не удивлен реакции Антона на обнаженное тело. Направляется к двери, милостиво давая время оправиться.       — Ты не считаешь мужское тело привлекательным?       Антон мотает головой. Почему бы какому-нибудь волшебному глазу не быть у Арсения на затылке. Это не божество. Это гребаный дьявол.       В духоте мужской раздевалки все привычно. Запах носков и желтых пятен на футболках пубертатников действует как нашатырь для упавшего в обморок. Антон прогуливается вдоль ряда шкафчиков. Кроме них с Арсением, никого нет.       — … вопрос, так понимаю, риторический, — усмехаются от открытой дверцы.       — Я не считаю. Чего прицепился? — Антон, обмахиваясь грамотой, не оборачивается на голос.       — Сегодня утром услышал следующую мысль, — рассказывает Арсений, залезая в обтягивающие джинсы. Если бы не полотенце, он бы застрял здесь надолго. — Женщины предназначены для искусства, мужчины — для работы во имя искусства.       — Хочешь быть искусством? — рассеянно интересуется Антон.       Обиженное сопение. Шелест футболки.       — Тут есть типа кафешка? Погнали за мой счет!       Арсений умудряется болтать ногами на низком стуле и глотает первый шарик пломбира целиком. Тут же следует леденящая душу история про удаление гланд. Антон ковыряет подтаявшую клубничную сладость. Хочется спросить, где Арсений вырос, воспитывали его родители или бабушка, где он учится или работает, занимается ли чем-то еще, кроме плавания. Умение говорить о многом, не о себе, а если о себе, то без деталей. Так, наверное, они и держатся до Командировки на общих тусовках незнакомцами.       У Сережи получается же. У Антона есть грамота, но это не поступление в ВУЗ — вряд ли Арсений даст привилегии.       Пальцы каким-то неловким движением тянут горловину футболки вверх, на ключицы, проступающие под молочной кожей. Антону правда неловко, что взгляд останавливается именно здесь. Арсений смотрит через стеклянную стену, пятиугольные блоки на лестнице, девушек с мокрыми косами, парней с полотенцами через плечо. У всех — смешные красные окружности на месте очков. Антон, полюбовавшись меню над прилавком, встает. Кофейник, две чашки, эклера четыре. Уходить не хочется, страшно. Он стесняется вцепиться в Арсения и не отпускать. Тому ничего не стоит заворожить, а пока пялиться, ускользнет.       — Это твой? — Арсений оглаживает ладонями все карманы, джинсы и отделения рюкзака. Под нижней губой застывает капля шоколадного пломбира, разбавленного белым.       Антон отвыкает в Командировке от рингтонов. Вытаскивает захлебывающийся входящим вызовом телефон. Неизвестный номер. Есть право не отвечать, но телефонный разговор — способ доказать Арсению собственную нормальность.       — Добрый день! — рассыпается приторное, девичье, хорошо поставленное. — Я говорю с Шастуном Антоном Андреевичем?       Опуститься на стул. Кофейник никуда не денется, но сейчас для Антона это — катастрофа промышленного масштаба. Арсений аккуратно облизывает ложку, делает вид, что его это не касается, подпирая голову рукой.       — Да, — осторожно отзывается Антон.       — Отлично! — выдыхает собеседница. — Хочу пригласить вас на съемку передачи «Главное в разговорах». Оплачиваемую, конечно. Посидите с нашим ведущим на диване и поболтаете о Командировке. Десятого, в семь вечера, прямой эфир, трансфер до съемочного павильона предоставляем.       Наверное, болтать о Командировке могут только те, кто никогда не сталкивался со Станком. По-настоящему, не в виртуальной реальности, не через экран телевизора.       — Почему именно я? — Антон, видимо, смотрит умоляюще, потому что Арсений едва заметно склоняет голову и одними губами тянет эмпатичное «хэй».       — Звонили Чавкину, из вашей смены, — неохотно пускается в объяснения девушка. — Не отвечал. Он повесился сегодня утром, сразу после церемонии награждения. Романову звонили, тоже не отвечал. После церемонии награждения поймали за нарушение общественного порядка. Сейчас он в психиатрической больнице на транквилизаторах.       Заслуженное третье место. Антон усмехается, стуча ногтями по столешнице.       — Где трансферу лучше вас подождать? — одинаковая интонация: что оператор о смерти вещает, что об организационных деталях съемки.       — У какого-нибудь метро, — наугад предлагает Антон. — Напишите мне все вот это еще раз, только в СМС.       Анимация завершения вызова будто медлит, экран недоверчиво подчиняется мокрым пальцам. Арсений давно не играет в безразличие: правда, ожидание объяснений его тяготит, наконец, заговаривает, с несвойственным для него смущением:       — Общие знакомые устраивают дискотеку. Старые хиты на французском языке. Буду рад, если ты составишь мне компанию.       — Когда? — глядя исподлобья, интересуется Антон.       — Десятого, — Арсений поднимает брови, — в шесть.       Тут со слов будто слетает защитная пленка. Антон пересказывает разговор с приторным голосом из динамика. Пожалуй, слишком громко, но поход за кофейником и эклерами помогает привести мысли в относительный порядок. Кафе теряет как минимум половину посетителей; буфетчик не смеет выразить недовольство.       — Выбор за тобой, — интонация у Арсения наполовину вопросительная, наполовину утвердительная.       Антону придется посыпать правду сахарной пудрой. Как и здесь, притворяться, будто все в полном порядке. Кофе терпкий: у старших коллег от такого зубы покрываются у десен коричневатым налетом. Чашка с грохотом, кажется, оглушительным опускается на блюдце.       — Я не подведу. Раз никто не может.       Антон будет говорить, что нужно им. Все, кто посмотрит эфир, будут принимать его живым, настоящим, единственно верным доказательством.       — Предположим, что ты сошел с ума, — выдает Арсений, переплетая на столешнице пальцы.       Горловина футболки скользит вниз, снова. У основания шеи краснеет царапина, следствие неаккуратного обращения с кожей аристократа.       — У Позова есть мой номер. Ты позвонишь, если надумаешь? — не дождавшись ответа, Арсений поднимается. Не касается плеча, как Антону хочется, но лямкой рюкзака задевает, обходя столик.       Антон, вообще-то, ненавидит эклеры. Арсений, видимо, догадывается, если съедает четыре вместо положенных двух.