По колено в грязи

      Первая моя зима была тяжёлой: снег, холод, перебои с продовольствием, ночные обстрелы. Радовало только, что частота бессмысленных наступлений сошла к нулю.       К неудобствам жизни на фронте можно привыкнуть, нельзя было привыкнуть только к холоду. Но благо, зима циклично подходила к своему завершению. Наступала благодатная весна, сулящая улучшение погоды. Хотя бы было не так холодно.       Тут в армии начались нововведения. Нам доставили новую униформу. Во время ротации в тыловой деревне мы переоделись в новую чистую одежду. Она не была пропитана кровью, потом, грязью. Она показывала обновление. Больше всего новую форму оценил Жан. Он в свойственной ему манере пытался красоваться перед нами; действительно, новая форма шла ему лучше старой.       Она отличалась от нашей прошлой. Голубая шинель, голубые штаны, ботинки с обмотками. Качественным обновлением была каска Адриана. Железный шлем специфической формы, который должен защищать голову от осколков. Нашему полку повезло, нам одним из первых он достался.       И вот, в новой изящной форме мы окунулись в траншейную грязь.       «Спасибо господину премьер-министру за обновки» — с классическим язвительным тоном говорил Пьер. Наш Дартаньян смотрелся комично в шлеме. Его выразительный нос смешно выпирал, почти вровень с козырьком, если посмотреть на него с боку.       Однако, при первом же обстреле мы оценили надёжность обновки, когда вместо соскребания мозгов бойца со стены бруствера, его живым, но контуженным, доставляли в госпиталь.       Мы снова втроем сидели на дне окопа и рассуждали о «вечном». А точнее о девках, хорошей выпивке и как здорово было бы вернуться домой. Пелена реваншизма и слепой ненависти к немцам ещё была, но в ней появились проблески. Когда мы брали пленных и пытались с ними общаться становилось понятно, что не такие уж мы и разные. Не такие уж немцы и звери. Не так уж и хотелось жестокой смерти для них. Мы просто хотели домой.       Наши «светские беседы» прервал сержант. Он скомандовал построение. После того, как все солдаты, включая Томми, выстроились, Батиста и какой-то жопоголовый очкастый английский офицер начали доносить нам приказ.       «Бойцы, противник проявил изрядную жестокость в отношении наших братьев. Под Ипром во время атаки боши распылили газ. Будьте готовы. Для противодействия газу рекомендуется каждому помочиться на кусок марли и привязать к носу и рту. В противном случае ваши лёгкие сгорят. Будьте мужественными, храни Господь Францию и каждого из вас. Viva la France!»       Эта новость повергла нас в шок. Почти за год войны это было действительно что то новое. Хотя казалось бы, чем можно было удивить нас, людей, видевших все формы смерти и что самое ужасное, привыкшие к ликам смерти.       Во время ужина, хлебая баланду, мы молчали. Было ясно, каждый из нас хочет что то сказать по поводу услышанного, но говорить было нечего. Всё было понятно без слов. Немец хитрый враг. И в бессильных попытках пробить нашу оборону, он придумал новое и страшное оружие. Как же нам не хотелось оказаться в облаке смертельного газа.       Ночь выдалась бессонной. Ураганный обстрел бошей не давал уснуть. Мы сидели в тёмном блиндаже, слушая раскатистый разрыва артиллерийских снарядов. Земля то и дело просачивалась большими гроздьями сквозь брёвна крыши блиндажа.       —Зачастили, сволочи, — сквозь зубы сказал Пьер.       —Поспать не дадут, — согласился с ним Жан.       —Значит утром придут к нам, — спокойно произнёс я.       —Почему? Они любят просто тратить снаряды, изнуряя нас, — спросил Жан.       —Предчувствие, — сухо ответил я.       —Не привлекай к нам беду, Филипп! — осадил меня Пьер, — ты раньше не говорил ни о каких предчувствиях, а значит и сейчас верить тебе нет смысла.       —Дай Бог, чтобы всё было так, как ты говоришь, — с какой то лёгкостью произнёс я.       Мне действительно не хотелось встречать ещё одно наступление немцев.       Обстрел не стихал до самого рассвета. По его окончанию мы выбрались из блиндажа и начали восстанавливать то, что разрушили немецкие снаряды. И действительно, в течении дня никакого наступления не последовало. Почти весь световой день мы потратили на починку траншей, брустверов и выносных позиций.       Этим же вечером я заступил на дежурство. Всё в той же «кишке» я наблюдал за ничейной землёй. Ужасно хотелось спать. Глаза смыкались сами собой и я как мог боролся со сном. Благо со мной был какой то юнец из новоприбывших. Совсем зелёный, ночной обстрел был его первым. От этого он казался ужасно нервным, постоянно суетил и не смыкая глаз смотрел на нейтральную полосу.       Я решил, что будет хорошей идеей поспать и возложить всю ответственность на него. Не знаю, чем я тогда думал…       —Слушай, Анри, понаблюдай один, я немного посплю. Если что то увидишь, буди меня не задумываясь.       —Так точно, отдыхайте! — ответил мне Анри.       —Молодец.       С этими словами я провалился в сон, укрывшись уже изрядно запыленной шинелью. Это были приятные минуты спокойного отдыха в тёплую лунную ночь.       Я снова видел дом. Мою маленькую Анну. Вечно хмурого, но такого родного отца. Братьев. Мы все были счастливы, светило приятное солнце, пели птицы. А поля, родные поля моей деревни. Хотелось кричать от восторга. И тут я действительно услышал крик. Такой пронзительный, но недолгий.       Не знаю как, но я выпал из сна. Продрав глаза я увидел ужасную картину. Немец штык ножом резал Анри как свинью. Как же мне повезло, что немец не убил Анри одним ударом и тот завопил.       Я резко, машинально схватил винтовку и с криком «Тревога» бросился на немца. Но тут мою винтовку схватила чья то рука. Это был другой немец. Его рука спустилась с верха бруствера, он спрыгнул ко мне. Недолгая борьба, я оттолкнул немца. Он резко бросился на меня ещё раз. Я получил удар кулаком в лицо и упал спиной к стенке окопа. Он нанёс один удар сапогом мне в лицо.       По всей линии окопа уже была возьня. Большое количество немцев одновременно запрыгнуло в общую траншею.       А я лежал в «кишке» в полубессознательном состоянии, смотрел на захлебывающегося кровью Анри.       И тут я почувствовал какое-то странное тепло в районе живота. С трудом я дотронулся до него. А подняв руку, увидел кровь. Свою кровь. В кутерьме я не заметил, как немец ударил меня ножом в живот.       Тут небо осветила ракета. Я поднял на неё глаза и чувствовал, что из меня уходит жизнь. Неужели это моя судьба, умереть на дне окопа в грязи. Свет стал ярче. А потом погас…